Единоверие есть условное единение старообрядцев с православною Церковью: во имя союза с Церковью «старообрядцы» принимают от неё законное священство, Церковь же дозволяет им содержать «старые» обряды и книги. Как единение, единоверие не составляет чего либо отдельно-самостоятельного от православной Церкви, как единение условное, в силу которого у единоверцев есть свои отличия, оно имеет несущественную обособленность. Возможность такого единения признавалась и ранее официального осуществления его. С мыслью о нем мы встречаемся еще в начале XVIII века, именно в известном ответе старообрядцу Филарету миссионера Исаакия – можно ли иметь законно-освященную церковь, в которой служба отправлялась бы по старопечатным книгам. Лет 60 спустя, в начале царствования Екатерины II, тот же вопрос обсуждали, по поручению императрицы, в Св. Синоде. Члены Синода Димитрий Сеченов, митрополит новгородский, и Гедеон Криновский, епископ псковский, высказались тогда в пользу решения вопроса в положительном смысле. В их суждениях высказаны были следующие мысли о сущности того, что названо впоследствии единоверием, и об основаниях, на каких оно могло быть допущено: во-первых, в Церкви желательно иметь полное согласие её членов во всем, не только в вере, но и в обрядах; во-вторых, понятие об обряде, слова ап. Павла и самого Христа, повелевающих ради спасения души не держаться с фарисейской строгостью установлений, подлежащих изменению, и примеры из истории Церкви, свидетельствующие, что в отношении обрядов Церковь всегда руководилась собственным усмотрением – все это показывает, что при единстве веры может быть, однако ж, дозволено в Церкви, по снисхождению к совести немощных, употребление и различных обрядов, при православном знаменовании последних; в-третьих, дозволение употреблять старообрядцам так называемые старые обряды не может находиться в противоречии с клятвою собора 1667 года, потому что она произнесена не на обряды и «не за обряды»; и в четвертых, употребление старых обрядов для их ревнителей может быть спасительно лишь в союзе с Церковью: получая дозволение употреблять свои обряды, такие лица обязаны «во всем прочем» единомудрствовать с православною Церковью – не только относительно её чиноначалия, принимая оное, но и относительно обрядов, «отнюдь не похуляя» их. Таково было «мнение» преосвященных Димитрия и Гедеона, к которым вслед за тем присоединился и обер-прокурор Св. Синода Мелиссино. В сущности оно представляет те самые основания, на которых впоследствии и учреждено единоверие, но оно не имело своевременного практического приложения: самое сведение, по поводу которого «мнение» подано, – будто заграничные раскольники, желавшие возвратиться в Россию, изъявили готовность к соединению с Церковью, если только дозволено будет сохранить употребляемые ими обряды, – оказалось неверным.

Первый, фактически осуществивший мысль о единоверии, был известный своими трудами в борьбе с расколом, Никифор Феотокий, тогда архиепископ славенский, и именно по просьбе старообрядцев селения Знаменки Елизаветградского уезда, выходцев из Молдавии. Вместе с прошением они представили Никифору свое исповедание веры, в котором «от всего сердца и от всей души отрицались всех раскольнических толков и признавали греческую Церковь истинною, вселенскою, кафолическою и апостольскою Церковью, все её догматы, таинства и обряды – согласными слову Божию, преданиям святых апостол и седми вселенских соборов, и находящихся вне греко-российской Церкви – заблуждающимися». В устных объяснениях они добавляли, что сохранения им старых обрядов и книг просят только «ради немощнейших и недостаточно рассудительных». Приняв все это во внимание и основываясь на церковном учении об обряде, а также имея в виду, что сказано о старых обрядах и книгах в изданном от лица Св. Синода «Увещании», преосв. Никифор без колебания признал справедливым удовлетворить просителей. Присоединение раскольников к Церкви совершил, согласно установленному чинопоследованию, нарочно посланный для сего Никифором, елизаветградский священник Димитрий Смолодович, муж ученый и почтенный, по отзыву преосвященного. Спустя несколько временя, он же, по благословению преосвященного, освятил место для построения церкви в Знаменке. Построение церкви совершилось очень быстро. Освятил её сам архиепископ Никифор. На правом клиросе пели архиерейские певчие, разумеется, по своим книгам и своим напевом, на левом пели новоприсоединившиеся, конечно, по-старообрядчески; преосвященный сказал поучение. Для новоосвященной церкви и образовавшегося при ней прихода он назначил одного из православных священников, Стефана Попова, родом великорусса, которого благословил отправлять службы по старопечатным книгам и употреблять так называемые старые обряды. Об этих событиях архиеп. Никифор, письмом от 3 августа 1780 г., уведомил новгородского архиепископа Гавриила, к которому препроводил тогда же, для внесения в Св. Синод, и официальное донесение о своих распоряжениях по делу бывших раскольников селения Знаменки. Просвещенный архипастырь питал уверенность, что эти распоряжения его будут утверждены Синодом, тем паче не предполагал, чтобы они могли вызвать порицание. Между тем в Синоде они были встречены с недоумением и, только из опасения могущих возникнуть волнений среди старообрядцев, не были отменены, будучи преданы молчанию. Смущен и огорчен был преосвященный Никифор, когда узнал об этом. Он готов был подчиниться решению высшего церковного правительства, но в тоже время считал необходимым подробно сказать и о тех основаниях, которыми руководился в своих распоряжениях. Он изложил их в особом «Повествовании о обращении раскольников с. Знаменки», которое, при письмах от 18 декабря 1781 г., препроводил к преосв. Гавриилу, прося представить в Синод, и к главному начальнику Новороссийского края князю Потемкину. Очень может быть, что доводы Никифора повлияли не только на архиеп. Гавриила и Потемкина, но и на Св. Синод, так как начатое потом известным иноком Никодимом дело о присоединении к Церкви стародубских раскольников, по примеру знаменских, было встречено уже с одобрением.

Хлопоты инока Никодима известны. В 1781 году ему случилось, в бытность, по делам, в имении тогдашнего наместника Малороссии графа Румянцева-Задунайского, беседовать с последним о нуждах старообрядчества. Граф дал совет Никодиму просить у Св. Синода «священства, с дозволением отправлять» богослужение «по старопечатным книгам». Никодиму, который давно тяготился неустройством старообрядчества в иерархическом отношении, эта мысль пришлась по душе. Он повел сношения с представителями иерархии, ездить в Москву и Петербург, был обласкал Потемкиным, представлялся даже самой императрице. Хотя в Стародубье далеко не все сочувствовали Никодиму, противники хотели даже убить его, тем не менее дело не остановилось. Изложив в 12 пунктах условия, на которых решено было просить законного священства, единомышленники Никодима, в числе 1500 человек, дали ему доверенность на ходатайство (1783 г.). По предварительном представлении прошения Потемкину и Румянцеву, последний отослал (1783 г.) его в Св. Синод, с представлением и в Сенат. Желая вступить «в соединение» с Церковью, старообрядцы просили, чтобы при указе Её Величества из Синода был прислан им «великороссийской породы» хорепископ, который, состоя в непосредственном ведении Синода и будучи независим от епархиального архиерея, управлял бы делами всех старообрядцев, поставляя, по их избранию, в причет церковный и благословляя совершать, как и сам совершал бы, богослужение по старопечатным книгам и с соблюдением «старых» обрядов, для чего предварительно употребление их, особенно двуперстия, «разрешить» от «клятвы».

В таком виде прошение представляло затруднение для удовлетворения. С посвящением особого епископа для старообрядцев произошло бы нарушение правил, по которым в одной епархии не может быть двух самостоятельных епископов, и, кроме того, тогда община старообрядцев «получила бы вид отдельной Церкви». В виду этого ответ правительства ограничился указом (1784, марта 11) императрицы на имя новгородского архиепископа Гавриила – о том, что старообрядцы Белорусского, Малороссийского и Екатеринославского наместничеств могут отправлять богослужение по старопечатным книгам получая священников от преосвященных Могилевского и Славянского. Обрадованный и этим, Никодим возвратился в Стародубье, но скоро умер († 1784, мая 12), написав за три дня до смерти преосв. Гавриилу трогательное письмо с сердечною просьбою сопричислить его, Никодима, «к избранному стаду сынов Церкви», дело же, начатое им, «продолжить».

«Продолжателями» дела Никодима были казначей Виталий, монахи Иоасаф и Евдоким и белец Иван Кузнецов. Последние трое, в качестве поверенных, ездили в Петербург и там успели попросить для Иоасафа, получившего на Востоке сан архимандрита, позволение «исправлять духовные требы» на Успенском стародубском монастыре. Дело «согласия» в Стародубье пошло бы после этого успешно, особенно при покровительстве графа Румянцева, если бы не столкнулось с проектом Потемкина о заселении Таврической области. Высочайшим указом 1785 года «желающие прибегнуть к пастырям церковным» старообрядцы наместничеств Черниговского и Новгородсеверского были подчинены ведению Таврического архиерея. Мало того: князь, по влиянию которого состоялся этот указ, вызвал в Таврию из Стародубья Иоасафа. В Новороссийском крае положение «согласных» было благоприятное: в Елизаветграде для них была построена церковь (1788 г.), а при урочище Кар-Дублине – монастырь. Не то испытывали «согласники» стародубские. Шесть раз обращались они к Амвросию, архиепископу Екатеринославскому и Таврическому, с просьбою дать им священника, но Амвросий молчал, не желая входить в столкновение с интересами всесильного князя, недовольного тем, что на его призыв из стародубских слобод вышло в Таврию лишь несколько семей старообрядцев. Число «согласных» за это время значительно убавилось, те же, которые не хотели возвратиться в раскол, видели, что дети их остаются без крещения, взрослые без исповеди, умирающие без напутствия св. тайнами. «Несогласные» преследовали несчастных самыми едкими насмешками; «кричите, говорили они им: будите, ваша матерь Церковь уснула». В ярких красках «согласные» изобразили свое положение в обширном письме к митр. Гавриилу, умоляя его «помянуть свои обещания, пока все не ожесточились». Митрополит, подобно Амвросию, находился в затруднительном положении и не придумал иного выхода, как послать к «согласным» священника Охтенской церкви известного Андрея Иоаннова.

Иоаннов прибыл в Стародубье осенью 1788 года. Цель его приезда была двоякая: а) исправление треб и б) образование приходов. Последнее представляло не мало затруднений, потому что было связано с вопросом о храмах. Так как храмы принадлежали не одним «согласным», то завязалась тяжба, потребовавшая в виду упорства «несогласных» военной силы. Храмы, действительно, были отняты, но, вследствие подкупности губернских властей, скоро снова оказались в руках «несогласных». Тем не менее деятельность Иоаннова не была бесплодна: он основал две церкви – в Злынке и Зыбкой (обе в 1789 г.) и две освятил – в Никодимовой пустыни (1791) и слободе Климовской (1789), и, главное, приучил «согласных» к законному священству. Через три года Иоаннов возвратился в столицу в сане протоиерея. В слободах остался иеромонах Андрей. Устроение церквей продолжалось…

Более затруднительною и совсем безуспешною оказалась попытка ввести «благословенное» священство на Иргизе. Искателем его там явился известный инок Сергий. Счастливая звезда Сергия тогда стояла на возможной для неё высоте. Он был полновластным распорядителем судеб поповщины. Желая, как говорили на Иргизе, стяжать «славы» еще более, а также признавая, что, как выражался его благодетель Злобин, с иргизскими «попами-бездельниками нигде глаз нельзя показать», Сергий и задумал идти путем, своего когда-то соперника, Никодима. Случай помог начать дело. Осенью 1786 года в Астрахань приехал новый преосвященный, известный архиепископ Никифор Феотокий. Он разослал по епархии «Окружное послание», в котором призывал заблуждающихся обратиться в недра Церкви. Как бы в ответ на него, Сергий составил 15 вопросов и подал (1790 г.) их преосвященному при особом прошении, в котором «именем всего общества» обещался «присоединиться» к Церкви, если ему будут даны удовлетворительные ответы. Ответы были даны, Сергий разослал списки с них по иргизским обителям и другим поповским общинам, и за это лишен был настоятельства (1791 г.). Возвратившись (1793 г.) к власти, он с большей откровенностью стал выражать свои намерения и снова получил отставку (1795 г.). Тогда Сергий отправился в Петербург и подал там прошение «о принятии его с братией в ведомство Казанской епархии и об определении в Верхний монастырь иеромонаха, с дозволением отправлять богослужение по старопечатным книгам». В Высочайшем рескрипте 19 июня 1796 года на имя казанского архиепископа Амвросия последовала желаемая резолюция. Раскольники крайне озлобились. Иргизское собрание постановило: не допускать Сергия в монастырь не только к начальствованию, но и на жительство. Так и сделали, – даже тех, которые были согласны с Сергием, из монастыря выгнали; исходатайствованные, по прошению Сергия в Синод, Тихвинского монастыря иеромонах и два иеродиакона не пробыли в Иргизской обители и десяти часов. Сергий обращался за содействием к губернатору, но и от губернаторского посланного никакой пользы не вышло, потому что ему не было на то приказания от Злобина, по влиянию жены оставившего Сергия без всякой помощи. Видя такую неудачу, Сергий, взяв с собой родственников, уехал в Стародубье и там вступил в число «согласных», скоро был посвящен в иеромонаха и поставлен настоятелем Успенского, Новороссийской епархии, согласнического монастыря.

Казанский преосвященный Амвросий, огорченный неудачею Сергия, которому так много помогал он, имел утешение видеть «согласников» в самой Казани. В 1797 году «старообрядствующие» купцы Муравьев и Иванов «с прочими обывателями» Казани, всего 28, подали Амвросию прошение о даровании им «благословенного» священства на условиях, как оно дано в южных губерниях, – и преосвященный, на основании именных Высочайших указов, удовлетворил просителей, назначив для них храм во имя Четырех евангелистов, при Татарской слободе, «состоявший в праздности», с определением к нему священника от Екатерининской церкви Архипа Андреева. В том же 1797 г. нижегородский епископ Павел сделал представление Св. Синоду, что в его епархии есть до 1000 старообрядцев, желающих получить «благословенных» священников: в Высочайшем указе (1798, марта 12) о дозволении просителям иметь церковь и священника, рукоположенного от епархиального архиерея, было уже оговорено, что на будущее время это дозволение получает вид общего правила для всех старообрядцев, при их такого рода ходатайствах. Поэтому в том же (1798) году Св. Синод беспрепятственно удовлетворил таковые ходатайства раскольников Торжка, Твери и Верхнеудинского округа Иркутской губернии. В 1799 году вступили в «согласие» с Церковью некоторые из петербургских поповцев. Во главе их стоял некто Иван Милов. Император Павел I лично посетил их церковь (1800, нояб. 20), слушал литургию, а на 25 ноября пригласил «миловцев» в придворную церковь. «Смиренные прихожане Милова, стоя здесь у левого клироса, положили шляпы и шапки на пол, вынули из карманов четки, творили крестное знамение и поклоны» по своему обычаю. По правую сторону, на царском месте, стоял государь, при нем вся царская фамилия и вельможи. После литургии богомольцы ходили в царскую «опочивальню», там государь милостиво разговаривал с ними. Миловская церковь стояла у Воскресенского моста, имела колокола и деревянный осмиконечный крест, тогда весьма заприметный для петербуржцев.

Труднее было возникнуть «согласию» в Москве. Для характеристики здешних раскольников есть несомненные данные. Прежде всего они покушались извлечь великую пользу для раскола из решимости правительства снабжать желающих из старообрядцев благословенным священством: как известно, именно они просили (около 1790 г.) себе архиепископа, который существовал бы на правах живущих в России духовных лиц инославных исповеданий, и мотивировали свою просьбу ссылкой на постановление (1784, марта 11) относительно старообрядцев Екатеринославской епархии; очевидно, они «старались начать свою церковь», тем более, что скоро (1791 г.) на Рогожском кладбище был заложен и храм соборный. Второй факт касается заговора против иргизского Сергия. В Москве, как только узнали, чем кончились хлопоты Сергия в Петербурге, решили «лишить его живота», – конечно, «как-нибудь поумней и поискуснее»: заговорщики отправились к губернатору, «поклонились ему, по-старообрядчески, низенько», и Сергий был арестован. Освобожденный стараниями друзей лишь на четвертые сутки и уже сверх всякого чаяния, Сергий благополучно уехал из Москвы, но лишь благодаря конвойной охране. В данном случае московские раскольники заботились о том, чтобы не было «разврата» для раскола. Случилось, однако, около того времени нечто такое, по поводу чего и московские раскольники призадумались, ехал однажды по Таганке, посетивший Москву, один помещик, и видит, что много карет одна за другою выезжают за город. Узнав, что это свадебный поезд, – старообрядцы едут венчать на Рогожское, – помещик заинтересовался, пожелал посмотреть старообрядческое венчание, поехал за поездом, вошел в часовню и нарочно стал поближе, чтобы все видеть и слышать. Из любопытства, он действительно с большим вниманием следил за попом, который венчал; поп это приметил и страшно перепугался, именно вот почему. Он был из дворовых этого помещика, отдан им в солдаты, бежал из службы, и теперь подумал, что барин узнал его. По окончании венчания он, пригласив к себе помещика, бросился пред ним на колени, умоляя не губить. – «Но как же ты попал сюда и как выучился править службы?» – спросил барин бывшего своего дворового. Тот ответил, что, бежав из военной службы, он попал к раскольникам где-то в дальних окраинах, был уставщиком, а затем, как-то, добыл чужую ставленную грамоту священническую и с ней явился на Рогожское. Так как помещик донес, кому следует, о беглом солдате, то последнему, спасаясь, пришлось скрыться без вести, но причина его скрытия стала известна раскольникам и заставила более благоразумных из них призадуматься над вопросом о попах. Однако и опять сказалось тяготение к расколу. В 1799 году московские раскольники отправили поверенных в Петербург. В хлопотах они успели, священники были обещаны просителям, но последние остались недовольны, именно тем, что даруемые им священники должны были возносить моление за царя. Раскольники ответили, что не желают поминать по напечатанным формам и табелям ни императорской фамилии, ни Св. Синода и епархиального архиерея. Тогда император повелел прекратить с ними всякое сношение. После этого московские поповцы составили подробные условия, на которых они желали получить правильное священство. Условия эти были высказаны в 16 пунктах. С замечаниями московского митр. Платона условия были утверждены (1800, окт. 27) императором Павлом I. Желая способствовать изменению взгляда вступающих в общение с Церковью на обряды и букву книг, приобретенного ими в расколе, и показать, что раскольники ложно обвиняют Церковь в ересях, Платон назвал «согласников» единоверцами.

В правилах единоверия взаимоотношение последнего к православию выражено так, что с одной стороны требуется единение единоверия с Церковью, с другой – допускается некоторая его обособленность. Единение указывается: более обще – в §§: 1 – о том, чтобы вступающий в единоверие был разрешаем Церковью от клятвы, тяготеющей над расколом, и 16 – о том, чтобы за содержание разных обрядов и книг не было «хулы ни с единыя стороны», – частнее – а) в §§ 2, 6 и 12, из которых первым дозволяется единоверцам получать священников от епархиального архиерея и по его «рассуждению», а двумя последними единоверческие священники с их паствами подчиняются вообще ведению епархиального архиерея, по суду и по всем духовным делам, б) в §§ 10, 7 и 14, из которых по первому – таинства православной Церкви приемлются единоверческими священниками «в действительной их силе», по второму – св. миро ими получается от епархиального архиерея, по третьему – при смешанных браках венчание происходит по согласию брачующихся, или в греко-российском храме, или же в единоверческом. Обособленность выразилась в требованиях относительно обрядовой церковной стороны и способа духовного управления: а) чтобы хиротонисать священнослужителей (2 §), службу в единоверческих храмах совершать (3 §), а также освящать церкви и антиминсы (4 §) по старопечатным книгам, – чтобы единоверческих священников не требовать «к соборным молениям» (5 §), б) чтобы в священники для единоверцев поставлять по «избранию» прихожан (2 §), – чтобы преосвященному чинить разбирательство по делам единоверцев, где не требуется следствия, чрез единоверческих священников, минуя консисторию (6 §). Старообрядцы просили больше этого. В этом отношении достойны замечания §§ 5 и 11 их прошения. В 5 §, между прочим, высказывалось, чтобы не было возбраняемо присоединение к единоверию «издавна удалившихся» от сообщества Церкви греко-российской; такое требование митр. Платон ограничил позволением присоединяться к единоверию только тем из незаписных раскольников, которые, по исследованию епископа, никогда в православную церковь не ходили и таинств её не принимали. В 11 § старообрядцы просили не возбранять сынам греко-российской Церкви приобщаться св. таин у единоверческого священника, а единоверцам – у священников православных; первое требование митр. Платон ограничил «крайнею нуждою» – если бы «в смертном случае» не нашлось православного священника и церкви. В том и другом случае митр. Платон желал предупредить переход православных в единоверие. В таком переходе он видел несоответствие цели единоверия. «Церковь, писал он, яко мать сердобольная, не видя в обращении отторгшихся от неё великого успеха, рассудила за благо учинить некоторое таковым, в неведении погрешающим, снисхождение», чрез учреждение единоверия, – «следуя примеру апостольскому, иже немощным бысть, яко немощен, но с тем, да немощных приобрящет, – и дабы возыметь благую надежду, что таковые со временем Богом просветятся и ни в чем в неразнствующее с Церковью приидут согласие». Говоря иначе: единоверие было допущено для (обращения) раскольников, но не для православных. Официальное же, в виде общего правила, дозволение переходить православным в единоверие, в то время послужило бы, кроме того, по мысли митр. Платона, «соблазном для правоверных», ибо раскол, как только власть стала разрешать употребление старых обрядов и книг, злостно, хотя и несправедливо, заговорил, что «аки бы св. Церковь свое прегрешение, и его истину познала». В том же 5 § старообрядцы выражали просьбу о том, чтобы им иметь право не допускать в свои храмы «знаменующих себя тремя перстами, бреющих бороды и имеющих другие обычаи», несогласные с их обыкновениями, кроме Высочайших особ; такое желание, свидетельствуя о предубеждении просителей против православных обрядов, противоречило понятию единоверия вообще и в частности 16 § правил его; поэтому это условие было ограничено, по крайней мере, тем, что исполнение его поставлено в зависимость от благорассуждения единоверческих священников, с наставлением епископа. По тем же побуждениям желание просителей, чтобы единоверческим священникам исповедоваться только у единоверческих (8 §) и чтобы архиереи благословляли их, как и всех единоверцев, двуперстно (9 §), было оговорено митрополитом так: «сие предоставить благоразумию и совести» исповедовающегося и благословляющего, однако «предохраняя других от соблазна». Особое место занимает 15 § правил, который гласит, что единоверческие священники во всех служениях должны приносить моление о царствующем доме по данной Св. Синодом форме. Его происхождение обусловливалось 3 § тех же правил и Высочайшим рескриптом 12 июля 1799 года. Согласно старопечатным книгам, употребление которых дозволено 3 § правил единоверия, на великом выходе не бывает возношения имени императора и его августейшего дома, между тем в упомянутом рескрипте сие «возношение» признано было за conditio sine qua non. Следовательно единоверцы необходимо должны были принять синодальную форму «возношения».

В первые же годы по утверждении правил единоверия образовались единоверческие приходы в Москве (1801 г.), Калуге (1802 г.), Екатеринбурге (1805 г.), Костромской епархия (1804 г.) и др. Так как для отправления богослужения в единоверческих церквах требовались книги, сходные со старопечатными, то правительство озаботилось учреждением особой типографии. Первоначально (1801 г.) предполагалось преобразовать для этой цели старообрядческую типографию в Клинцах, но в 1818 году решением Комитета министров определено иметь для сего типографию в Москве на иждивении прихожан тамошней единоверческой церкви. К началу 1820 года было уже готово все, «потребное» для печатания. Св. Синод дал новому учреждению особые правила. Ими назначены были для типографии три попечителя, из среды прихожан московской единоверческой церкви и по их избранию, и два надзирателя из духовных особ, утверждаемых в должности Синодом. При всякой отпечатанной в типографии книге положено было припечатывать так называемый выходной лист, сходно с печатаемыми в духовных типографиях, впереди заглавного прежнего листа той книги, при чем после слов: «напечатася сия книга (№ №) в царствующем граде Москве», дополнять: «в типографии единоверческой церкви в лето… с книги, напечатанной тогда-то, в таком-то городе, при таком-то патриархе». После этого типография начала свою деятельность.