В рассматриваемый период в распределении между инстанциями мероприятий против раскола оставался прежний параллелизм: так напр. одновременно действовали «Приказ церковных дел» – учреждение (в отношении раскола) более церковное, и «Канцелярия Плещеева» – учреждение гражданское. С учреждением Св. Синода (1721 г.), ему поручено было ведать все дела по расколу, как «обращательныя», так и розыски раскольников и сборы с них, но такое приурочение, вызванное желанием государя соблюсти экономию в расходах, продолжалось недолго. 8 января 1725 года состоялся приговор Сената об открытии «Раскольнической конторы» в Москве. Она была полицейско-административным учреждением, в круг ведения которого постепенно вошли сбор двойного оклада и оклада за ношение бороды, преследование потаенных раскольников, дела о неуказном платье, совершении треб по старопечатным книгам, женитьбе в расколе, перекрещивании, выдаче паспортов, – и все время своего существования (1725–1764) состояла под ведением Сената. Таким образом на долю Св. Синода оставалась миссия и она, как и подобало, была главнейшим предметом его попечений. Деятельность Синода в этом отношении была разнообразна.

В первый же год своего существования Св. Синод определил учредить должность синодального миссионера, который, состоя при Синоде «неотлучно», по временам вел бы с раскольниками собеседования. По рекомендации нижегородского преосвященного Питирима, на эту должность назначен был ученик последнего – иеромонах Неофит. Питирим, по требованию Синода, составил и реестр книг, необходимых для увещания заблуждающихся. Несколько ранее Синод определил послать – и послал – в «Приказ церковных дел» «увещательные пункты», замечательные по верности проведенного в них взгляда на обряды. Синод указал разъяснять ревнителям глаголемых старых обрядов, что обряды суть «средние вещи», зависящие от усмотрения Церкви, – что обряды, содержимые старообрядцами, не заключая в самих себе ничего греховного, служат однако ж выразителем противления их законной церковной власти, отменившей эти обряды, свидетелем немиролюбивой их совести, и лишь за это Церковь противится раскольникам. Но старообрядцы вовсе не дорожили тем, чтобы была выяснена истина, и потому, по возможности, уклонялись от всяких рассуждений о вере.

24 января 1722 года Св. Синод, рассуждая о средствах к вразумлению «невежд», под которыми он разумел увлекающихся ветрам раскольнического учения, и усматривая, что многие из них не принимают «здравого» наставления «не от злобы» своей, а лишь по неведению, определил обратиться к «сынам Церкви» с архипастырским посланием. Было составлено «Увещание». В нем Св. Синод именем Господним призывал: искренно любящих православие усердно молиться о обращении заблудших, всех же, имеющих сомнение о новопечатных книгах, для разрешения такового, приходить «без опасения» в Синод. Чтобы устранить всякий предлог к уклонению от явки, Св. Синод «заблагорассудил» прежде, чем печатные экземпляры «Увещания» будут разосланы повсюду, обратиться к расколоучителям с объявлением о совершенной безопасности для них открытого объяснения Синоду своих недоразумений. Напечатанное по синодальному определению от 25 января 1722 года, «Объявление» было готово к 6 марта. В нем Св. Синод уверял расколоучителей, что он «не намерен никаким образом удерживать их и озлоблять» и поэтому они могут являться в Синод для разглагольствий «без всякой боязни», лишь бы соблюдали «учтивость», что тем, которые пожелают присоединиться к Церкви, не воспомянется прошедшее их, те же, которые будут «непреклонны», не лишатся своей «свободы». Св. Синод предлагал даже самим раскольникам составить письменный акт, упомянув в нем «о неудержании их», как необходимом условии со стороны Синода для того, чтобы разглагольствие состоялось, и прислать этот акт в Синод, обещая раскольникам подписать его и вручить им. В заключение Синод предупреждал, что если кто либо из призываемых не явится, в определенный Синодом срок, «на тихое и безопасное разглагольствие», и затем будет «сыскан и обличен» как пропагандист, тот «подпадает гражданскому суду». По воскресным и праздничным дням священники должны были читать «Объявление» в церкви, после литургии. Вслед за тем, 30 апреля, по поводу новых случаев самоистребления раскольников, Синод, по желанию государя, определил напечатать «Увещание» к народу, с выяснением, что самоистребители суть не изгнанники «правды ради», а самоубийцы, жертвы «невежества, безумия и крайней злобы», – и опять с тем, чтобы священникам читать «Увещание» в церквах и на ярмарках.

Срок явки раскольникам наступил и прошел, а ни один раскольник не явился. Об этом доложено было Св. Синоду. Синод нашел благовременным снова обратиться с увещанием к православным. «Увещание» было составлено тверским преосвященным, синодальным советником, Феофилактом. Упомянув о напрасном вызове расколоучителей к разглагольствию, Св. Синод указывал православным, как не хорошо поступают раскольники. «Когда прежде привлекали их к суду и наказанию за хулы на Церковь и развращение простого народа, тогда они клеветали в народе: неправедно страждем за древнее благочестие, гонение терпим и казни приемлем, – не хотят слушать нашего оправдания, которое мы имеем от божественного писания. Ныне же, когда их позвали любовно без насилия свободы, чтобы вести «честный разговор», не изволили явиться. Кая сему причина? Не иная, как неправота их»! Ложно прикрывающиеся «древним благочестием», как не похожи они на древних христиан, которые «с охотою» являлись «к ответу о христианской вере»! И как неблагодарны они, сами погибающие и других на «лютую смерть», временную и вечную, склоняющие, Богу, давшему им жизнь и дыхание, обладающему животом и смертью! «Блюдитесь таковых, заканчивалось увещание, православные христиане, как злых делателей, льстецов, лжеучителей, и не только блюдитесь, но и обличайте их и открывайте, как повелевают указы Его Величества». Собственноручно исправленное Петром I, «Увещание» было напечатано 15 января 1725 г. в количестве 8000 экз. и всюду послано для распубликования.

Со времени рассылки первого воззвания отовсюду поступали в Синод доношения, как того и требовал последний, надеявшийся, что какие-нибудь последствия будет иметь предпринятая им распубликация, но во всех доношениях не заключалось ничего более, кроме уведомления, что указы и увещания получены и что «по ним исполняться будет».

В виду нежелания раскольников иметь дело прямо со Св. Синодом необходимы были местные миссии. Вместе с тем Синод озабочен был изданием полемических книг.

22-го апреля 1722 года государь указал послать миссионера в поморские «раскольнические станы». Выбор Синода пал на иеромонаха Неофита. Имея квартиру на Петровских заводах, Неофит мог требовать от ландрата Муравьева подвод для поездок и караул для охранения. Обеспеченный годовым жалованием в 60 рублей, снабженный книгами, посылаемый получил (8 августа) и инструкцию, замечательную по своему содержанию и характеру. Неофиту предписывалось вести беседы в присутствии местных гражданских властей, духовенства и простого народа – «достоверного ради свидетельства»; более важные вопросы и ответы записывать и записи скреплять подписями с обеих сторон, в увещании противников «утверждаться книгами», трудные вопросы тщательно обдумывать и даже обращаться за их решением в Синод, не принуждая и раскольников, в подобных случаях, к «скорому и неосмотрительному ответу»; даже с теми, которые «на разговорах» оказали бы упорство, предписывалось «никакой жестокости не употреблять и свободы их не пресекать». Таков характер инструкции: она имела в виду одно рассмотрение спорных вопросов, – «тихое, кроткое» и для старообрядцев «безопасное»! 23 сентября Неофит прибыл на Петровские заводы и официальным порядком дал знать выговцам о цели своего приезда. Выговцы уже знали об определении Синода, знали и содержание данной Неофиту инструкции. Что же, – были ли довольны они, что на предстоявших беседах требовалось вести дело так беспристрастно и осмотрительно? Напротив, это именно беспристрастие и эта осмотрительность всего более не нравились им, потому что при таком способе собеседований всего легче могло обнаружиться, на чьей стороне правда. Киновиархи выгорецкие решили добиться того, чтобы сношения с Неофитом ограничить письменными объяснениями, которые надеялись удобно обратить в свою пользу. Явились депутаты и стали просить Неофита изложить на письме, о чем он будет вести «разговоры». Не видя в этой просьбе прямого противоречия своей инструкции, миссионер написал 106 вопросов и передал их по назначению. Долго пришлось ожидать Неофиту: один за другим проходили месяцы, один за другим посылались выговцам указы, чтобы они ускорили присылку ответов: все было напрасно. В феврале 1723 года приходили выборные для собеседований, но как было дело – сказать затруднительно, потому что разглагольствие передается только раскольническим писателем, который представляет Неофита, конечно, сконфуженным. Только 1 июля раскольники доставили Неофиту свои ответы. В то время, как Неофит имел в виду, очевидно, ответы краткие, в форме программы для устных рассуждений, – выговцы составили целую книгу – это пресловутые «Поморские ответы». Над составлением их трудились братья Денисовы и Трифон Петров. Вопроситель мало обратил внимания на вопросы догматического характера, ограничившись немногими вопросами об иерархии и таинствах: он спрашивал о книгах старых и новых, а больше – о разностях обрядовых, причем все дело неправильно сводил на одну историческую почву, не приводя даже основании, на которых утверждается сила вопроса. Вследствие этого ответчики имели возможность не разбирать этих оснований, иногда совсем даже уклоняться от прямого ответа, пускаться в археологические разыскания или ограничиваться пустым витийствованием, и вообще при своих познаниях, могли написать такое произведение, которое приобрело классическое значение для раскола вообще и для безпоповщины частнее, поскольку последняя впервые провела здесь свою подставную доктрину. Упросив обер-гофмейстера двора подать ответы императору, между тем как другой экземпляр ответов был послан Неофитом в Синод, – раскольники стали нудить миссионера, чтобы быть разглагольствию скорее. Они видели, что теперь возможно все дело свести на выгодное для них чтение ответов. К сентябрю Неофит успел составить «краткие возобличения» на раскольнические «ответы», 4 и 5 чисел происходили многолюдные собрания. Неофит читал свои «возобличения», выговцы требовали чтения своих «ответов», в устных же замечаниях, если делали их, были весьма уклончивы. Вследствие такой тактики, разглагольствие, вместо ожидаемой пользы, только повредило делу Неофита. Те из простого народа, которые до сих пор ходили к Неофиту и слушали его увещания, после разглагольства, стали, по его словам, «похвалять лживое ответствование» раскольников. Видя, и вполне справедливо, что миссия много терпит от общего положения поморского раскола, Неофит стал предлагать Синоду «изыскание» раскольников, особенно требоисправителей, отобрание от них книг и пр., но определения в этом роде были не страшны раскольникам, потому что в руках Муравьева, знавшего, что из Сената за сие кара не постигнет, бумага оставалась бумагой. Неофиту окончательно нечего было делать на Петровских заводах. «Бездельно дни провождаю» – писал он в Синод и, жалуясь на свою «старость», просил уволить его от миссии, но просьба его не была уважена. Там, на заводах, Неофит и умер († 7 апреля 1727 г.). Оставшиеся после него книги отосланы были в Москву, в Духовную дикастерию. Синод сообщил Сенату ведение об отобрании на Выге книг и о присылке киновиархов в Синод, но оно осталось без последствий. Миссия на Олонце, на этот раз, тем и кончилась.

Св. Синод хорошо понимал, что, если оставить «Поморские ответы» без разбора, они могут быть вредны для Церкви, и потому определением 15 октября 1723 г. поручил тверскому архиепископу Феофилакту написать на них опровержение. Взявшись за дело немедленно, преосвященный, по обстоятельствам, только в 1734 году представил свой труд на «апробацию» Синода. Синодом было поручено Тобольскому митрополиту Арсению приготовить сочинение Феофилакта к печати. По представлению Мациевича, «ко исправлению книги» были присланы из Киева «с рук преподобных киевопечерских изображения». На основании утвержденного императрицей Елизаветой особого синодального доклада, 6 сентября 1745 года книга была напечатана в числе 2400 оттисков – под названием: «Обличение неправды раскольнической». В продажу было выпущено небольшое количество её экземпляров. «Обличение», обширное по объему – одно из лучших произведений противораскольнической литературы своего времени. Жаль только, что оно рассматривает «ответы» не в целом их объеме: в нем преимущественно обращено внимание на 50-й ответ и лишь отчасти разобраны другие ответы, точнее: приводимые в них доказательства. Дополнение к книге Лопатинского по благословению Св. Синода писал издатель «Обличения» митр. Арсений. Мациевич подверг «обличению» «предисловие» к «Поморским ответам» и ответы на вопросы: 1, 5 и 9. 12 марта 1746 года сочинение было представлено автором в Синод, но осталось не напечатанным.

В Стародубье для увещания раскольников был послан Синодом иеромонах Иосиф Решилов. Из учеников Питирима, бывший «раскольнический всех толков учитель», знавший «все раскольнические падежи», по обращении в православие Решилов сам пожелал трудиться на пользу Церкви. Синод подчинил Иосифа ближайшему ведению преосвященного черниговского Иродиона, назначил ему жалование «против» Неофита, снабдил книгами, а также ризницею, разрешив построить в слободе Зыбкой церковь для обращающихся из раскола, позднее дал инструкцию, как и Неофиту. Деятельность Решилова в Стародубье началась с 1 ноября 1722 года, при содействии данных ему в «товарищи» наместника Каташина монастыря Александра, стародубского протопопа Феодора Подгурского, позднее третьего лица – петропавловского попа Игнатия. В Синод стали поступать, одно за другим, доношения, частью от Решилова, частью от Иродиона, из которых обозначилось, с какими препятствиями соединено ведение начатого дела. Прежде всего здесь пришлось встретиться с интересами местной светской власти, очень внимательной к подаркам от раскольников; противодействие выражалось в поразительных фактах; напр. с ведома стародубского коменданта Пашкова раскольники решительно не допустили до постройки церкви и плотников «били смертным боем». Синод сообщал о деле в Сенат, но Сенат по меньшей мере медлил в исполнении сообщений из Синода. В то же время и Решилов повел свою деятельность в таком направления, что сам Черниговский преосвященный вынужден был предупредить Иосифа, чтобы он «излишество всякое оставивши, умеренно поступал». И вот, в том же 1724 году, когда Решилов поехал в Петербург с жалобами на «светских командиров», и даже ранее прибытия его сюда, в Сенате была получена бумага от киевского губернатора, с обвинением черниговского миссионера в нанесении обывателям слобод разных «обид» до подорожного грабежа включительно. И хотя Синод, подозревая фальшь доноса, не согласился с определением Сената об исследовании дела в Малороссийской коллегии, но к месту служения Решилов более уже не возвращался. 4 января 1726 года, все еще проживая в Петербурге, Решилов жаловался, что, оставаясь без места и жалования, он «пристанища себе нигде не имеет, платьем обносился, помирает с голоду», и просил Синод уволить его от миссионерства на житие при Тверском архиепископе, был действительно уволен и впоследствии за болтливый язык побывал в крепости.

По словам Решилова, в миссию в слободах он «к Церкви сообщил человек с 800».

В Казанской епархии Св. Синод поручал заниматься «увещанием» и «обращением к Церкви» раскольников архиепископу нижегородскому Питириму. Это было в 1725 году; но миссионерская деятельность Питирима началась ранее, именно в нижегородских пределах, и первоначально по собственному почину миссионера. Питирим был из обратившихся из раскола. Чтение слова Божия и писаний отеческих привело его к познанию истины, успехи заволжского миссионера Исаакия возбудили в нем ревность к насаждению её среди заблуждающихся; и вот Питирим, тогда иеромонах Никольского в Переяславле-Залесском монастыря, пошел в лесную глушь беседовать с раскольниками. О странствующем миссионере скоро узнал сам царь и прислал (1707 г.) на имя Питирима указ – «приводить раскольников к обращению». Миссионер трудился «неусыпно». Собеседования велись им тактично. «Терпеливо» останавливался миссионер на каждом отдельном вопросе и не прежде переходил к другому, как по всестороннем рассмотрении первого. В качестве авторитета он имел при себе всегда «много древних книг». Успехи Питирима были необычайны. Общее число «обращенных» им из раскола выражалось в десятках тысяч, так что Петр I называл подвиги Питирима «равноапостольными». Молва на самых первых порах широко пронесла имя нижегородского миссионера. Керженец заволновался. Раскольнические «учители» стали уклоняться от «разговора» с миссионером. Затем, своими происками они добивались противодействия Питириму со стороны светских властей и низшего духовенства. Мало того: были даже покушения на жизнь Питирима. Так как последний был миссионером по указу государя и даже, для большего успеха, был сделан судьей раскольников, то за их противодействием себе он мог видеть сопротивление власти, и потому пришел к убеждению в необходимости употребления против раскольников мер строгости. В смысле количественном, действительно, успеха при «внешних» мерах было больше, но они не могли содействовать смягчению отношений раскольников к миссионеру, – враги Питирима стали называть его просто «раскольническим гонителем». Чтобы расширить размеры миссии, Питирим завел, так сказать, миссионерскую школу из лиц, обратившихся из раскола, живших для этой цели в одном монастыре, и сам руководил ею; более известные ученики Питирима: Неофит, Филарет, Андроник, Иосиф. Все они были деятелями против раскола. Иногда Питирим брал с собою на собеседования приходских священников, чтобы они присматривались к делу, для подрастающего же поколения завел духовные училища. Так как, наконец, причиною роста раскола в Нижегородской области служила малочисленность церквей, то Питирим восполнил и этот недостаток устроением церквей, а также монастырей, мужских и женских, – так как и от монахинь «новообращенных» он ожидал «пользу» для церкви, – не жалея на это и собственных средств. Питирим занимает видное место и как полемист. Литературная деятельность Питирима началась рано. В небольших тетрадках миссионер воспроизводил первоначально свои устные беседы. Сохранившийся опыт в подобном роде, вместе с более обширным сочинением – «Копие» (1713 г.), может дать лестную характеристику составителю в том отношении, что написан в примирительном, чисто миссионерском духе и тоне. В 1713–14 году стало известным «Соборное деяние на еретика армянина мниха Мартина в лето 1157». Так как в нем важнейшие старообрядческие особенности назывались «противными» Церкви «восходней», то Питирим и воспользовался «деянием». Он написал на основании его сочинение – «Объявление о сложении перстов» и послал его раскольникам. 1 января 1716 года Питирим послал раскольникам диаконова согласия 130 вопросов, требуя на них ответов. Раскольникам не хотелось вступать в письменные состязания с Питиримом. Завязалась переписка. Прежде чем дать ответы, раскольники сами прислали своему вопросителю 240 вопросов. Питирим скоро принялся за составление ответов на них. 15 мая 1719 г. и раскольники прислали ответы на 130 вопросов, разделив их на две части. Ответы эти, известные под именем «Керженских», были составлены, как и 240 вопросов, известным безпоповцем Андреем Денисовым при участии диаконовца Василия Флорова, – первый за такую услугу получил от диаконовцев не мало «пенязей награждения». Прочитав ответы, Питирим, тогда уже епископ нижегородский, нашел их неправыми и решился устроить публичное разглагольствие. 1 октября (1719 г.) в селе Пафнутове, на площади, в виду толпы народа, произошел обмен ответами, но прение не состоялось. Раскольники тут же подали «доношение» с повинной, что их ответы «неправые», – кланяясь, они просили больше «не истязовать» их. Петр I возблагодарил Питирима собственноручным письмом за эту победу. И однако ж, спустя несколько, Питириму пришлось по этому поводу ехать в Петербург, по вызову Петра. Туда тайком пробрался диакон Александр и донес, что Питирим, задержав старообрядческих выборных, «страхом» заставил их подписаться под «доношением», сам сочинив его: даже под пыткой диакон от своего показания не отказался, а потому был казнен… 14 декабря 1721 года ответы Питирима, по благословению Св. Синода, были напечатаны под именем «Пращицы духовной» и разосланы по церквам для всеобщего употребления. Что же дала православной полемике «Пращица»? Спорящие стороны предлагали одна другой весьма разнообразные вопросы. Но, если отбросить некоторые частности, все дело сводилось к решению трех вопросов: а) справедливо ли и законно ли старообрядцы отделились от Церкви, б) как судить о книгах и обрядах старых и новых, в) где теперь истинная Церковь Христова? Вопросители Питирима, по его признанию, были «искусны во испытании». Денисов был человек обширных познаний, и кроме того, хитрый и недобросовестный; Флоров также был «сведущ в писаний». Уже вопросы, предложенные Питириму, в своей совокупности обозначают довольно полно целую систему раскольнического вероучения. Частные положения старообрядческого учения являются со своими основаниями и возражениями против оснований учения православного. В каждом отдельном вопросе приводятся основания, на которых опирается главное предложение вопроса, или же вводится целый ряд вопросов, которые, будучи поставлены вместе, подкрепляют себя взаимно. Мысли, намеченные в «вопросах», развиты гораздо обширнее и обстоятельнее в «Ответах». Тем не менее и Питирим защищал православие большею частью с должным достоинством, во всеоружии «древних» книг. Силу возражений и доводов преосвященного чувствовали и совопросники его, так что в ожесточении спешили заявить ему, что какие бы веские возражения ни выставлял он, это бесполезно: «устройте великороссийскую Церковь так, как было прежде, тогда без всякого увещания к ней присоединимся, а дотоле никакая нужда не заставит нас сделать это». Сам Флоров впоследствии присоединился к Церкви. Жаль только, что автор «Пращицы» пользовался «Деянием на Мартина»: «признаки палеографические не благоприятствуют мнению о глубокой древности сей рукописи».

Всю свою жизнь Питирим посвятил служению Церкви. Последнее помышление святителя († 1738) и последняя молитва его к Богу была о Церкви. Последние три дня, лежа на смертном одре, он ни с кем ничего не говорил, и вот в глубокую ночь пред кончиною слышат его поющим: «Утверждение на тя надеющихся, утверди, Господи, Церковь».

В 1735 году был возбужден вопрос о миссии в Екатеринбургском крае. Вследствие доношения императрице С. С. Татищева из Екатеринбурга об умножении в тамошних местах, особенно в лесах близь заводов Демидова, раскола и о необходимости прислать туда «ученого священника, который мог бы раскольников на путь истинный наставить», Св. Синод определил посылать московских священников, беспорочной жизни и ученых, или хотя и неученых, но способных к разглагольствию с раскольниками, по одному в раз, сроком на три года, если не пожелает остаться там больше. На первый раз был назначен священник Трехсвятительской, что у Красных ворот, церкви Иван Федоров, по поручению Синода и ранее того увещавший раскольников. Но определению не суждено было осуществиться. Скоро из Москвы от генерала Чернышева было получено письмо, в котором тот писал, что священник Иван Федоров его духовный отец, что по дряхлости ему до Екатеринбурга не доехать, да и порученное дело не выполнит как следует, что он, генерал, знает другого священника, Тимофея Ипатьева, священствующего в его вотчине, который, как учившийся в Новгороде славяно-российской грамматике и затем бывший учителем церковно-причетнических детей в Рязанской епархии, «по науке своей то увещание и разглаголание, с Божиею помощью, к раскольникам с удовольствием показать может». Так как, уволив Федорова, Св. Синод назначил навести об Ипатьеве справки, то дело затянулось. В 1740 году Св. Синод новым определением положил послать на заводы Демидова и Осокина, для увещания раскольников, на время переписи их, «искусных духовных персон» по усмотрению Тобольского митрополита. Миссия, действительно, теперь состоялась, но успеха почти не имела.

По определению Св. Синода от 19 августа 1723 года было напечатано сочинение синодального вице-президента Феофана, архиепископа псковского, позднее новгородского – «Истинное оправдание христиан крещением поливательным». Оно должно было разъяснить заблуждающим, что православная Церковь, не приемля поливательного или покропительного крещения за обычай «всеобдержный», допускает однако ж, что по случаю и нужде оно может быть творимо. Но раскольники поняли дело иначе. В «резонах книжицы Св. Синода» они усмотрели «догматствование о всеобдержном действия поливательного крещения» и, вместо того чтобы вразумиться, «паче и паче стали ересью порицать всю восточную и великороссийскую Церковь».

Из лиц, трудившихся или исключительно по любви к истине и незнающим её, или вместе и по обязанности служения, и больше неофициально, одни приобрели известность своею миссионерскою деятельностью, другие преимущественно полемическою. Стефан Яворский, рязанский митрополит, известен своим сочинением: «Знамения пришествия антихриста». Оно написано по поводу появления в Москве тетрадей книгописца Талицкого, проповедовавшего, что Петр I, как восьмой царь на Руси, есть антихрист. Изданное в 1703 году, сочинение Стефана вызвало не мало суждений, – как похвал, так и порицаний. Бесспорно, оно не мало причинило хлопот апологетам безпоповщины, но ослаблению толков об антихристе все же не способствовало, частью потому, что время то было исключительное, частью потому, что автор мало обратил внимания на полемическую сторону дела. Были случаи, что «смятенные духом», не ведая Писания, отыскивали прямо по книге Яворского доказательства в пользу той мысли, которая проповедовалась всеми и повсюду. Иов, новгородский митрополит, вел устные беседы с раскольниками и написал сочинение: «Краткий ответ на письмо о рождении антихриста». Это – небольшая брошюрка, напечатана 8 мая 1707 года. В пределах ростовских и ярославских борьбу с расколом вел св. Димитрий, ростовский митрополит (1702–1709). Возбуждая общее к себе уважение, и как писатель, и как проповедник, и как благочестивой жизни архипастырь, святитель боролся против тьмы заблуждений – примером своей святой жизни, с церковной кафедры, и, наконец, в ученых полемических трактатах, из которых известны два: «Рассуждение о образе Божии и подобии в человеце» и «Розыск о раскольнической брынской вере». В 1705 году, летом в один воскресный день, когда святитель шел от литургии, два «некии» ярославца – дело было в Ярославле – подошли к владыке с таким вопросом: «владыко святый! как ты велишь: велят нам по указу государеву брады брить, а мы готовы головы наши за брады положити». В тот же день в «кельи» святителя собралось «много граждан» и было разглагольствие о брадобритии, а затем св. Димитрий написал упомянутое «Рассуждение», которое по повелению государя было напечатано (1707 г.). «Розыск» писан в 1709 году и был автором разослан в списках по епархии, а в 1745 г. напечатан, по предварительном рассмотрении книги синодальным членом Платоном, архиепископом крутицким. Розыск состоит из трех частей: в первой доказывается, что «вера раскольников не права», во второй – что «учение их душевредно», в третьей – что «дела их небогоугодны». Обширное по объему, солидное по достоинствам, сочинение св. Димитрия издавалось неоднократно. Жаль только, что автору пришлось знакомиться с расколом отчасти по готовым сочинениям, отчасти даже по рассказам: следствием этого было то, что некоторые главы «Розыска» могли быть направлены собственно против сектантов мистического и рационалистического характера – хлыстов и позднейших молокан.

Оставили по себе память и другие лица, некоторые даже очень почтенную. Рафаил, архиепископ холмогорский, не без успеха вел публичные «состязания» с раскольниками и оставил сочинение: «Изъявление о двуперстном и триперстном знамении креста (1711 г.). Феофан Прокопович полемизировал с расколом в проповедях и начал было – за смертью († 1736) не докончил – писать об антихристе – «Показание антихриста», неудачно намереваясь доказать, что антихрист есть папа. Андроник, игумен углицкого Алексеевского монастыря, оставил сочинение – «О сложении перстов» (1713 г.). Более важны сочинения: а) известного публициста петровской эпохи крестьянина Посошков «Зерцало суемудрия раскольнича» (1706–9): св. Димитрий признавал, что в исправленном виде это сочинение могло бы быть напечатано с пользою для своего времени; – б) (начала XVIII в.) «Церковное оправдание», в двух книгах, неизвестного по имени купца; – в) известного, обратившегося из диаконовцев, Василия Флорова «Обличение на раскольников»: для позднейших полемистов оно служило хорошим пособием; и особенно: г) Алексея Иродионова. Он сам был в расколе, 15 лет прожил в Выгорецком монастыре, но в 1747 году присоединился к Церкви, в Новгороде служил диаконом, потом священником, скончался в сане протоиерея Николаевского собора. Сочинения Иродионова отличаются основательностью суждений, твердым знанием св. писания, учения Церкви и раскола, искусною диалектикою, прекрасным, особенно для своего времени, изложением. Их несколько: а) «Беседословие о расколе» (1747 г.), б) «Послание к даниловским раскольникам» (не позднее 1753), в) «Краткие ответы» на «Поморские ответы» (1753), г) «Синопсис о тайне антихриста; в свое время «Синопсис» был представлен в Синод на рассмотрение, но издан не был, – и д) Арсения Мациевича: кроме многих поучении и бесед полемического характера, автор «Дополненного обличения» известен еще «Увещанием» (1734 г.) наставнику безпоповцев Иоасафу, бывшему Мошенского монастыря игумену.

Миссионеров по призванию было немного, за то в этом малом количестве мы имеем замечательный, особенно для своего времени, и вместе поучительный пример того, как нужно действовать проповеднику истины среди зараженных расколом, чтобы пробудить в них зачатки обращения к православию. Такой пример представляет деятельность иеромонаха Исаакия, основателя Саровской пустыни. Первоначальным местом жительства о. Исаакия была пустынь на реке Сатисе, в нынешней Тамбовской губернии, в глухом уединенном лесу. Удалившись от мира, отшельник не забывал о живущих в мире. Сгорая желанием угодить Богу сам, он также желал просветить других людей светом истины. Особенно он скорбел о заблуждении раскольников, благочестивая душа его порывалась идти к ним с проповедью истины, и, в тоже время, по истинному смирению, подвижник считал себя неспособным к деятельности подобного рода. Возникла внутренняя борьба, и утомленный ею, Исаакий предался на волю Божию, которая и извела делателя на жатву. Это было в самом начале XVIII века.

В 1700 году, по случаю хлебного недорода на Волге, в низовых городах и селах кормился милостынею один раскольник из заволжских скитов, именем Иоанн. Исаакий познакомился с ним на мельнице, что недалеко стояла от его кельи. Тут и разговор начался. Проповедник истины с первого шага испытал всю тяжесть миссионерского труда. Он встретился с фанатиком. Убеждения Иоанна обрисовались в двух его отзывах; одним был начат разговор, другим закончен. С восторгом и умилением Иоанн указал на раскольников заволжских, так говоря: «туда от разных городов приходят ради душевного спасения: ибо нет во всей вселенной веры лучшей, как там, и нигде нет столь добродетельных людей, как там». В гневе и с ругательствами он отозвался о православных: «вы, попы новой веры, антихристовы слуги, на нас, староверцев, гонение воздвизаете, желая привести к антихристовой вере, чтобы и нам с вами и с ним мучиться в аду вечно: так знайте, что мы готовы все муки претерпеть Христа ради, а старой вере не изменим»! Чем дело началось, тем и продолжалось. Исаакий и после часто приходил на мельницу. То в духе любви и кротости, то в духе ревностного обличения вел разговор Исаакий, – и все было напрасно. Вражда раскольника росла более и более. Он стал бегать от посетителя, гнушаясь его «яко пса», и достиг того, что защитник православия просто изнемог в борьбе, она навела на него уныние и сознание слабости своих сил. Исаакий решился не только не говорить с Иоанном, но даже не видеть его. Но не то угодно было воле Божией. По случаю отлучки мельника, просившего пустынника побыть на мельнице до его возвращения, Исаакий снова встретился с раскольником. Он мирно и любезно приветствовал последнего, и вдруг, сверх всякого ожидания, на этот раз и раскольник на любезное приветствие отвечал с кротостью. Так, по слову апостола, «любы созидает» (1Кор. 8:1)! Весь день и всю ночь продолжалась беседа между ними. Исаакий начал вспоминать многие «вещи от Писания». Он говорил о вере в Бога единого, во святой Троице славимого, о древности, правильности и православии содержимых Церковью обрядов, о том, как многие люди, не зная силы божественного Писания, отпали от святой соборной Церкви, и прочее и прочее. В словах Исаакия слышалась самая горячая любовь к ближнему и самое искреннее убеждение в правоте Церкви Христовой, и чем дальше слушал их раскольник, тем более приходил к сознанию лживости своих убеждений. В неподдельном чувстве глубокого раскаяния он сказал: «прежде я крамолил с тобою, аки бы за правую веру стоял, и церковь, и веру, и тебя хулил, а чего ради, теперь и сам не знаю. Рассказал ты мне про все подробно, и внятно мне стало все. За Волгой от тех же книг учат, что и ты, но не так, как ты, – по своему разуму и ложно учат и толкуют. Они бывают объяты злобою, желая лишь укорить друг друга, и потому не могут сказать правды, ибо злоба от диавола, отца лжи». Иоанн присоединился к православию. В дальнейшей деятельности Исаакия еще ярче обрисовывается личность этого замечательного миссионера. В одном заволжском ските, под начальством знаменитого между керженцами Ионы, жили два друга: монах Филарет и белец Иван. В одно свидание с раскольниками на ярмарке в Макарьеве, Исаакий успел заинтересовать их настолько, что они больше года ждали его к себе, и, наконец, прислали ему письмо, дышащее полным доверием к Исаакию, с просьбою «посетить» их ради беседы «о спасении». Исаакий встретил посланного тем, что, призвав учеников своих, велел подать умывальницу, сам умыл ноги гостю, а при отъезде последнего дал ему на дорогу лошадь и шубу, так как была зима. Такой образ действий, по признанию раскольников, слишком «уязвил их совесть», чтобы можно было не спешить беспристрастным исследованием истины. Пешком, в сопровождении нескольких бельцов, Филарет пошел в Арзамас, где в монастыре жил тогда Исаакий. Исаакий сделал такое предложение Филарету: «если хочешь беседовать со мной, то подобает беседовать не мятежно, вникать в вопросы и ответы и обсуждать с беспристрастием». Филарет не мог не согласиться с Исаакием. Таким образом защитник православия умел возбудить в раскольнике то, что служит началом обращения к истине для каждого блуждающего во тьме раскола, – желание начать беспристрастное обсуждение своих верований. Самое рассмотрение подлежащих вопросов, которое затем было предложено Исаакием его собеседнику, замечательно по своим основным взглядам. Исаакий, между прочим, старался оправдать исправление книг, не нанося тени на именуемые старые книги. На Филарета, с малых лет привыкшего читать и петь при богослужении по старопечатным книгам, это не могло не произвести хорошего впечатления. В конце бесед он выразил даже желание иметь церковь, законно освященную, в которой служба отправлялась бы по старопечатным книгам. И Исаакий отвечал Филарету, что «можно этому быть», если только старообрядцы «обратятся к святой Церкви». Дело кончилось присоединением к православию Филарета, его скита вместе с насельниками других скитов и устроением за Волгой церквей и монастырей: последнее достигнуто было при содействий Питирима, преемника Исаакия на миссионерском поприще в Нижегородской области.

К числу общих причин, неблагоприятно отразившихся на результатах миссии, относятся характер полемики того времени, положение духовенства и отношение общества к расколу.

Обозревая полемическую литературу данного периода, а также и предшествовавшего, нельзя не видеть той услуги, какая была оказана ею церкви в борьбе последней с расколом. В числе сочинений того времени, правда, нет такого, по страницам которого, и только по ним, всегда смело можно было бы опровергать раскол; тем не менее с точки зрения известной частной задачи большая часть этих сочинений составлена очень хорошо. Умеючи миссионер может пользоваться ими в широких размерах, ученый также был бы слишком самонадеян, если бы совсем не стал наводить в них справок. В период почти столетней борьбы с расколом трудами полемистов были обоснованы, хотя и не в одинаковой степени, положения и мысли о том, что исправление книг, по поводу чего начался раскол, было весьма потребно, – что имея право по «благословным» винам изменять обряды, Церковь при патр. Никоне ввела в употребление обряды не только не еретические, но и не новые, а употреблявшиеся и прежде в практике православной Церкви, – что известные «пременения, отъятия, приложения» в новоисправленных книгах имеют для себя те или другие основания, – что ревнители именуемых старых обрядов произвели и поддерживают раздор церковный – «иже велик есть грех» – потому, что не различили в деле веры существенное от несущественного, – что, мня блюсти «веру старую», они уклонились в «веру новую», напр. в учении об антихристе, о самосожжении и пр., – что, наконец, отделившись от Церкви, раскол и сам распался на множество отдельных, враждебных друг другу, толков, что служит явным признаком того, что последователи раскола не составляют Церкви и следовательно не могут иметь надежды на спасение. Очевидно, полемисты знали, о чем, между прочим, им следует писать, и трудились с пользою. Тем не менее, если сравнить их сочинения с произведениями противной стороны, легко видеть, что они во многом не удовлетворяли предъявляемым им требованиям. Прежде всего сочинения в защиту раскола в XVIII веке появлялись не только десятками, но и сотнями; между тем, число полемических против раскола сочинений было весьма ограничено, причем лучшие из них десятки лет пролежали под спудом, прежде чем поступить в печать, а другие так и остались неизданными, иногда совсем незаслуженно. Затем, начав полемику выписками из новопечатных книг «изменений, отъятий, новоприложений», раскол с течением времени должен был подумать и о своем положении, так что мало-помалу стали слагаться безпоповщинские и поповщинские доктрины, а, кроме того, он обратился к составлению исторических сочинений. Между тем, православные полемисты раскольнических доктрин почти не касались, опыты же по истории раскола если и были, то лишь местного, притом более или менее отрывочные, и, к сожалению, не имели того успеха, как напр. сочинения выговцев «История о отцех и страдальцех соловецких» Семена Денисова († 1741), «Виноград российский» его же, «История Выговской пустыни» Ивана Филиппова († 1744), из которых последнее представляет, так сказать, раскольнический патерик, первое и второе – мартирологии, и все настолько тенденциозны, их цель прославления раскола так бьет в глаза, что в первое время они содержались «не явно» даже на месте своего происхождения, что, впрочем, не мешало им мало-помалу приобрести всеобщую известность. Далее, что касается наличной критики со стороны раскольников, то она главным образом касалась взаимной противоречивости полемических книг и тона их. Противоречия в полемических книгах отыскивались раскольниками слишком усердно, нередко до придирчивости. И не трудно понять – почему так: забывая, что в теоретических рассуждениях каждый думает по-своему и что вся вина полемистов состояла лишь в том, что одни из них, писавшие позднее, просто не справлялись с тем, что говорили другие, ранее их, – заблуждающие смотрели на эти противоречия по-своему, именно так рассуждая: «кая истина есть, что во единой книге разно пишется», иначе: истина одна, о ней и говорить можно только одно. В тоже время, в духе века и вызываемая самими раскольниками, сочинения которых в большинстве переполнялись грубою бранью на православных, насмешками и выходками против них, даже нестерпимыми хулами на Церковь и содержимые ею богослужебные чины и обряды, – полемика с расколом велась в тоне резком. Важно то, что резкость заключалась не в отсутствии только деликатных выражений по адресу «противников», – раскольники прежде всего видели её в пренебрежительном отношении к их письменным произведениям, в силу которого на эти произведения многие смотрели как на образцы «бабской богословии», в которых нет «ни единого слова, правильно писанного», а еще более в употреблении «порицательных выражений» об именуемых старых обрядах и книгах.

Духовенство находилось в самом жалком положении, как материальном, так и в духовном. «Мужик за соху, и поп за соху, мужик за косу, и поп за косу», – иначе кормиться нечем. Где же было заботиться о пастырских обязанностях! Для улучшения материальных средств духовенства правительство предпринимало сокращение числа церквей, – мера в миссионерских интересах вредная. Так было при Петре I, а при преемниках его, в эпоху крупных и мелких временщиков, духовенство совсем было забито; никто из самых высших лиц церковной иерархии сегодня не мог поручиться за завтрашнюю свою безопасность, а простых священников и монахов в это время «давили как мушек»; в бироновщину сотня церквей оказались вовсе без причта; уцелевшие от погрома священники нередко были так деморализованы, что своими «поступками» просто «отгоняли» раскольников. Чтобы быть учительным, духовенство нуждалось в образовании. Между тем, многие священники не знали даже общего порядка библейской истории. Пред московскими людьми предносился такой образ епархиальных школ. «Состроить академию» на началах не учености только, но и благочестия: тут приготовлять учителей для школ по епархиям. В последние собирались бы как дети духовенства, так и иносословные, и прежде всего изучали бы родной славянский язык: «хотя едину орфографию выучат и правописание познают, и то в новоисправленных книгах могут исправление речи разумети, и раскольникам, упирающимся о новоисправных речах, будут рассуждать, и мало-помалу станут и раскольники правость в книгах познавать». Особые «приставники» из лиц «Бога боящихся» учили бы школьников «всякому благонравию и кругу церковному», с требованием толкового понимания прочитанного. Для руководства напечатать книгу «о различиях вер и ересей», с основательным изложением истин православной веры и беспристрастной оценкой «иных вер», чтобы священник мог «отповедь давать» не только раскольникам, но и «ученым иноземцам». Но так ли было на самом деле? На деле было иначе. В начале периода видим «протекторския» заботы высшего представителя Церкви о своей латинской академии; светское правительство издает (1714 г.) узаконения о «цифирных» школах, сводивших все образование к изучению «цифири»; по епархиям заводились архиерейские школы, а Регламентом определено открыть их во всех епархиях, но устройство их шло очень медленно, за недостатком средств содержания учеников, которых приходилось забирать силою, иногда в кандалах, под конвоем, и учителей, – причины, которые имели место и за весь период. При императрице Анне школы были переименованы в семинарии, но и семинарии не могли скоро двинуть дела вперед, тем более, что а) в преподавании богословия царила латынь, которая совершенно закрывала плоды богословской науки от публики и доводила богослова до того, что он, непобедимый в школьных латинских диспутах, не мог объяснить по-русски самых простых истин веры, и б) что не было специальной подготовки: питомцы не слышали ни слова о русском «дурацком» расколе и вследствие этого при встрече с раскольниками им оставалось вовсе не вступать в спор с последними.

С Петра I дело борьбы с расколом осложняется. Раскол теперь протестует против своего объединения с никонианством гораздо резче. Виновата была в этом реформа Петра. Она была принята далеко не всеми. Те, которые приняли её, были, так сказать, оторваны от русской почвы. Тут дело не ограничилось ломкой порядков жизни частной и общественной с нередкою заменою чужим плохим своего хорошего. Тут было более того. Сам Петр был готов к восприятию всего нового даже в религиозной сфере. Законодательство Петра не чуждо было некоторой доли легкого отношения к религиозным понятиям. Гонение против суеверий нередко доходило до крайностей, смешивало с суеверием и добрые проявления благочестия. Образованное, высшего класса, общество как будто стыдилось теперь своей прежней простодушной религиозности и старалось её спрятать. В крайних случаях новое течение выливалось даже в религиозное вольнодумство. При религиозной холодности терялся всякий интерес к делам Церкви. Существует раскол, или нет – такой вопрос сделался совершенно чужд этой части общества. В тоже время от неё, этой части, старалась отдалиться, изолироваться другая часть общества, – те, кто, не опасаясь насмешек от немцев и не увлекаясь идеями французскими, более прока видел в воззрениях русской старины. Так как в силу этих воззрений, все в жизни носило религиозный отпечаток, то вышло, что и указы о брадобритии и немецком платье, и перемена нового года, и подушная перепись, и уничтожение патриаршества, – все нововведения истолковывались с религиозной точки зрения, как «нарушение веры». Царь ездит в немецкую слободу, путешествует к немцам заграницу и других посылает туда учиться, теснит за непринятие немецких обычаев, дает привилегии иностранцам: как судить о таком царе, который совсем не похож на прежних «благочестивых» царей русских? Начав толками о том, что Петр «родился от немки», кончили уверениями, что он антихрист. Эту мысль развивали, на разные лады, и священник, у которого отобрали пчельник и требовали небывалых прежде сборов, и бродячий старец, которого ловила полиция, и крестьянин, которому приходилось не в мочь от тягостей нового тягла, и сын боярский, изнуренный службой, и вдова-стрельчиха после колесованного мужа, и нищий, которому не велено было просить милостыни, – все, кого только коснулись новые порядки. Одни распространяли свои мысли чрез подметные письма, другие прямо лезли на казни, чтобы побороться с антихристовою прелестью, поносили царя на площадях, на улицах, в церквах…

При таком состоянии общества была богатая почва для сеяния и возрастания раскола. Раскол, приверженец и поборник старины церковной, был вместе поборником и приверженцем старины гражданской. Симпатии старорусской партии, в рядах которой считалось большинство среднего класса, весь низший, а также низшее духовенство, и симпатии раскола объединились. И вот ряды последнего теперь легко пополнялись из первой; затем в книгу своих обвинений на «никониан» раскол занес много обвинений новых, конечно, не зачеркивая старых: стал обвинять за порядки жизни государственной, общественной и домашней; наконец, толки о наступлении царства антихриста в общем соответствовали давним этого рода толкам в расколе и распаляли фанатизм его последователей.