В царствование Петра I († 1725) отношение правительства к расколу изменилось. Так как указом 1702 года была провозглашена веротерпимость в государстве, то положение раскольников сразу же почти повсюдно фактически стало иное, чем было прежде. Но веротерпимость в отношении к расколу имела получить своеобразный характер. Случилось это позднее. В интересах государственной казны государь нашел удобным эксплуатировать принцип веротерпимости. Указом 1716 года раскольникам дозволено было наравне с другими подданными, открыто жить в селениях и городах, без всякого страха, но под условием записи в платеж двойного оклада и, конечно, без права на пропаганду своего учения. В этой цели, точнее же двух целях, и получили происхождение частнейшие относительно раскола законоположения петровского времени, с тем различием, что позднейшие были строже, чем более ранние.

Записавшиеся в двойной оклад были ограничены в гражданских правах и вместе с тем несли некоторые особые повинности. Регламент лишал раскольников права на общественные должности – «даже до последнего начала и управления». Им не дозволялось быть на суде свидетелями против православных. Они должны были носить особого покроя платье: крашенинная однорядка с лежачим ожерельем и сермяжный зипун с стоячим клееным козырем красного сукна – для мужчин, опашни и шапки с рогами – для женщин. Ответственную должность сборщиков оклада за раскол обязаны были нести сами плательщики, выбирая на то из своей среды особых старост. С них, наконец, положена была пошлина в пользу приходского причта – по годовой гривне с души и, кроме того, по гривне от рождения, женитьбы и погребения. «Двойной оклад положен был не для того, чтобы раскольники могли свою прелесть разсевать»; пропаганда была запрещена под угрозою лишения имения и ссылки на галеры. Св. Синод указал ряд мер к предупреждению её. Так, было запрещено держать при церквах старопечатные книги и харатейные, тем более продавать их, с требованием производить на печатном дворе обмен их на новоисправленные; установлено преследование злоупотреблявших, в целях поддержания раскола, своим «художеством» иконописцев, а равно продавцов разных безцензурного происхождения изображений, служб, канонов, молитв; брали штраф вдвое против тяглого платежа за каждую требу с лиц, допускавших раскольнических попов совершать оные в своем доме, совершители же подпадали за это под следствие, наравне с тайными пропагандистами; если православный священник «мзды ради» совершал для раскольников, конечно, по их «мудрованию», требы, такового закон лишал священства и предавал гражданскому суду; священникам, где были новообращенные из инородцев, строго предписывалось следить, чтобы последним не было соблазна от раскольников, а толмачам запрещалось даже упоминать о расколе; при присоединении к православию от присоединяющегося отбиралась подписка, под страхом духовной и гражданской казни, о неуклонном пребывании в православии, старцы же и старицы при этом отсылались в монастыри под надзор; раскольники не иначе могли вступать в брак с правоверными, как по отречении от раскола; дети от смешанных браков должны были быть крещаемы в церкви; в видах сближения раскольников с Церковью, им дозволено было, если пожелают, крестить и венчать своих детей в православных храмах, с обязательством отцов – не совращать в раскол детей, «крещенных от православных иереев», и самих брачующихся – впредь им в расколе не быть; вместе с тем обращающиеся в православие освобождались от платежа доимок двойного оклада за прежние годы. Против раскольников, которые уклонялись от записи в двойной платеж, было издано несколько особых постановлений, тем более сложных, что незаписные раскольники, причиняя ущерб казне, в тоже время легко, – легче, чем раскольники записные, – могли пропагандировать свое учение. Уклонение от двойного оклада было воспрещено безусловно. В случае обнаружения потайных раскольников, их велено было, по взыскании штрафа вдвое против оклада с записных, отсылать: мирских на каторгу, а чернечествующих под монастырский начал. Тайные раскольнические скиты разорялись; дома бежавших раскольников отписывались на государя и продавались с аукциона. Розыск «потайных» производился чрез особых агентов из военных чинов, но обязанность «открытия» оных лежала на всех, не исключая записных раскольников, под страхом (за укрывательство) анафемы и гражданского наказания как за «противление власти»; так как население каждого прихода ближе, чем кому либо, известно местному священнику, то священнослужители пред посвящением приводились к присяге о неукрывательстве раскольников. В различении потайного раскольника от православного, указано было руководиться особыми признаками, каковы: уклонение от причащения, употребление двуперстия, содержание старопечатных книг и пр.; при отсутствии таких признаков, подозреваемых в расколе велено было приводить к публичной «присяге, все раскольническия противности отревающей». Строгость, какою отмечены указы конца обозреваемого царствования, объясняется чем, что, вследствие разъяснений со стороны и собственных наблюдений, император пришел к убеждению, что религиозная отчужденность раскольников ведет к обособленности в гражданских отношениях, причем это обстоятельство казалось более опасным, чем есть на самом деле. Такой взгляд на раскол держался в правительственных сферах и при преемниках Петра I. Вместе с тем и законы о раскольниках в общем оставались те же. Обыкновенно в распоряжениях предписывалось «поступать по силе указов блаженной и вечно славы достойной памяти Государя Императора Петра Великого», причем цитовались и самые эти указы. Иногда делались к ним и в их духе разъяснения и дополнения. После некоторого ослабления в царствование Екатерины I (1725–1727) и Петра II (1727–1730) строгость законов была усилена при императрицах Анне Иоанновне († 1740) и особенно Елизавете. Между прочим, в это время раскольники были привлечены к присяге на верность подданства (1725 г.), к отбытию рекрутской повинности не только деньгами, но и натурою; при всяких отлучках из места жительства они обязаны были (ук. 1745) брать паспорта, причем производилось строжайшее исследование о «нужде» отлучки и продления срока. Им запрещено было вновь принимать кого либо в свои скиты на жительство, именоваться «староверцами, скитскими общежителями и пустынножителями»: и сами они должны были писаться, и православные должны были их называть не иначе, как раскольниками (ук. 1745). В 1752 году вспомнили, не осуществленный в свое время, указ Петра I о том, чтобы раскольникам нашивать на верхнем платье медные знаки с надписью: «борода – лишняя тягота, с бороды пошлина взята». Были ограничительные распоряжения относительно местного раскола. В 1726 г. было воспрещено отпускать выговцев из места жительства в видах пресечения их пропогаторской деятельности, и уставлен был двойной с них сбор – взамен прежней работы на петровских заводах. В 1732 г. воспрещено было выдавать печатные паспорта жителям чернораменских скитов – опять из опасения пропаганды, а также ухода за рубеж. В 1736 г. сравнены были платежом оклада с прочими раскольниками насельники стародубских слобод. К 1735 г. относится первая «выгонка» ветковцев. «Для достодолжного всем ведома» указы о раскольниках публиковались в народ и – читались по воскресным дням в церквах. Следственные комиссии следили за нарушителями закона.

В каких же результатах выражались изложенные законы о расколе? Большею частью они не достигали своей цели, по крайней мере во всей её полноте. Прежде всего весьма трудно было вести статистику раскола. Отчасти вследствие обременительной процедуры записи и нежелания отягощать себя двойным окладом, отчасти же вследствие фанатизма, подозревавшего в записи более, чем нечто недоброе, раскольники всячески уклонялись от неё – то бегством в леса и за рубеж, то подкупом гражданских чинов и приходского духовенства, так что повсеместная одновременная перепись была немыслима. Было две переписи (1716 и 1744 г.г.), обе тянулись по несколько лет, и результаты их выразились в таких колебаниях: с 1716 по 1737 год записано 190 944 человека, убыло 142 715, на лицо имелось 48 229; по ревизии же 1744 года наличных было 36 842 человека. В связи с результатами переписи стоял вопрос о сборе двойного оклада. Один год слишком не сходился с другим и разница происходила главным образом от недобора по окладу. В 1746 г. собрано 3084 р. 44¾ к., а в 1750 г. – 20 011 р. 88¾ к. В 1754 г. на раскольниках во всем государстве числилось доимки 22 114 руб. 91 коп. В общем в доимках государство теряло приблизительно столько же, сколько выручало посредством добавочного налога. Вторая цель – «искоренение» раскола. В позднейших указах она стоит на первом месте. Но и здесь имело место прямое нарушение законов. Даже главнейшее воспрещение – передавать раскол в потомство при смешанных браках большею частью обходили – просто безнаказанным нарушением. Больше того: раскольникам удавалось, так сказать, оформить этот вид распространения раскола, именно посредством записи детей под двойной оклад, так как она de facto была допущена в обе ревизии. Была и другая сторона дела. В одном Именном указе читаем: «хотя раскольники положены в двойной оклад, но от прочего всего освобождены: купечество и крестьяне, сверх положенного на них подушного платежа, по нарядам рекрут, лошадей, работников конных и пеших ставят и подводы под всякие казенные припасы дают; раскольники же хорошие промыслы и торги имеют, богатятся, постав в своих домах не содержат; видя их такую льготу, многие купцы и крестьяне в их раскольнические жилища бегут и к их собраниям пристают». Что же касается последствий в отношении ослабления духа раскола, то время более крепкого режима против раскола было временем наибольшего обнаружения фанатизма последнего. При Елизавете было немало замечательных случаев самосожжения раскольников. Укрепляя веру раскольников, делая её, по выражению одного указа, еще более «твердою», самосожжения были вредны и с точки зрения казенного интереса: они уносили крупное число жизней как раз в тех областях, где население было наиболее редко – в Сибири и Архангельском крае, и видимо истощали его платежные силы. В доношениях провинциальных властей эти последствия особенно подчеркивались и, в известной доле, послужили основанием, почему с Петра III начался поворот в отношениях правительства к расколу.