Влюбленные женщины выглядят ухоженно, их глаза сияют от счастья. Ну, я бы с этим сейчас поспорила. Глаз у меня катастрофически мало. Сиять-то они сияют, но сейчас их не видно. Накладываю патчи на веки, мысленно молясь, чтобы Полуянов повалялся в кровати подольше и не видел эту красавицу в таком виде.

Хотя, почти за два месяца он видел меня во всех ракурсах. Правда, не с такой отечной мордой. И это ужас как обидно, учитывая, что я только смотрела и истекала слюной, пока он уминал на ночь глядя скумбрию с пивом.

Перевожу взгляд на Гену, не сводящего с меня взгляда. Я не экстрасенс, но почему-то уверена, что в его голове каждый день планируется месть бабенке, отобравшей его папочку. То есть мне. Казалось бы, сказал бы спасибо за то, что я беру его на ночь в свою квартиру, чтобы сыночка не скулил один, пока его родитель занимается половыми непотребствами с какой-то теткой. Так фиг там. Он традиционно каждый раз скалится, когда я с ним наедине. Правда, не только.

Он все же выдал свое истинное я. Как только мы начинаем обниматься или просто трогать друг друга без какого-либо интима, у шерстяного отказывают тормоза. Он включает лай на максималку. Разумеется, в спальню, а тем более в кровать, когда мы вдвоем, а это случается непозволительно часто то в Сашиной квартире, то в моей, мы его не пускаем. И вот еще один повод меня ненавидеть у шерстяного в копилке. В кровати говнюк, привыкший там ошиваться с папкой, не спит уже черт знает сколько времени.

У него стресс, который он мог бы прекрасно вылить мне на ковер или на пол. Но четырехлапый пошел дальше. Видать, не царское это дело – гадить в квартире. А вот таскать из корзины с бельем мои трусы и носки – запросто. Последние, благодаря говнюку, я научилась кидать в корзину. Но проблема в том, что я не всегда закрываю ванную до щелчка. И как-то эта игрушечная зараза умудряется открыть своей головой и лапой дверь.

Уронить корзину, разворошить ее и прогрызть пару трусов – это в радость. А затем с важным видом похвастаться своими достижениями. Возможно, если бы я была чуть менее в себе во время написания книги, я бы пресекала это на начальном этапе, но, увы, искоренить в себе это не могу. Так и живем. Но сейчас говнюк решил пойти дальше. В этот раз он решил не дожидаться, когда я уйду в себя, и порыться в корзине при мне.

– Только попробуй. Я кошку заведу и настанет тебе пипец. Хочешь? Кошка. Мяу-мяу.

А может, в него кто-то вселился? Готова поклясться, что он все понимает! Вот и сейчас, вместо покушения на корзину, он улегся у меня под ногами.

Я успеваю почистить зубы и привести себя хоть в какой-то божеский вид, перед тем как Саша появляется в ванной. Без отеков! Единственное напоминание того, что он после сна – чуть взъерошенные волосы. Почему мир так несправедлив?

То ли Полуянов не замечает моего отечного лица, то ли не хочет замечать. Он как ни в чем не бывало чистит зубы, пока я расчесываю волосы.

– Не бесись заранее, – вдруг произносит он улыбаясь.

– Что?

– Я уберу. Капли на зеркале и зубную пасту, если попадет. Разводов не останется. Ты же от этого бесишься? – охренеть. В красную книгу надо этого мужика. Никогда не задумывалась над тем, кто у него в квартире их протирает. А он, блин, сам!

– Не хотелось бы тебя расстраивать, но нет.

– А чего бесишься тогда?

– А с чего ты решил, что я бешусь?

– Деточка моя, я дядя взрослый и женщины – мой профиль. Я тебе изучил вдоль и поперек.

– Ну, окей, дядя. Бесилась я от другого.

– От чего?

– Тебе честно?

– Мне честно и потом приятно, – ну, какой же обаятельный гад.

– Взбесилась я от несправедливости. Тебе сорок один, а мне тридцать четыре. Но с опухшей мордой, как будто вчера навернула скумбрии с пивом, я. Чтобы появились глаза, мне нужен час и макияж, а у вас, у мужиков, только морду умой и вытри полотенцем, которым вы вытираете и задницу, и лицо, – ржет. Этот гад ржет и даже ничего не отрицает.

– Справедливости ради, я одним концом вытираю жопу, другим лицо. Там, где какой-нибудь рисунок – достается заднице. Я строго слежу за этим.

– Ну, это, конечно, меняет дело.

– А то, – усмехаясь произносит Полуянов, а затем принимается споласкивать рот. – Иди сюда, – тянет меня за руку, и ставит перед зеркалом, сам же встает позади меня. – Все патчи – херня собачья, – сначала он демонстративно снимает сначала одну штуковину, затем вторую, оставляя мое лицо без спасения. Притягивает меня сзади, обнимая за талию. – Во-первых, давай по-честному. Пока ты была в очередном астрале, ты съела упаковку сухариков. Стограммовую. Потом пачку вяленых кальмаров. Шлифанула чашкой чая, – вот же гад. – Но ты же все равно красивая. И ты это знаешь. Открою тебе страшный секрет: если мужчина поглощен женщиной, ему плевать на большинство проблем, выдуманных вами же. От морщин до целлюлита. Ну, не впадая в крайности, конечно.

– Аля сто пятьдесят килограммов?

– Типа того. Куда более было бы грустно, если бы я проснулся, а у тебя другая мордашка.

– А что, были случаи?

– Были. Сам охренел. В груди и на заднице накладки, ресницы и волосы накладные. Три тонны штукатурки и иной человек.

– Бедненький, страшно было с такой просыпаться?

– Мне кажется или в твоем голосе не чувствуется сочувствия?

– Не кажется.

– Вот стерва ты все-таки, Наталья, – Полуянов разворачивает меня к себе и целует.

И стоит мне только обнять его в ответ, как Гена разрывается в лае. Отрываюсь от губ Саши.

– Может, отдадим его на месяц Кате? Она как раз пообщается с мужским полом.

– Что-то мне подсказывает, что в жизни твоей подружки, возможно, появился какой-нибудь Кастрат, Мандат или кто-нибудь еще, поэтому Гена ей не нужен.

– С чего ты это решил? Потому что она ходит реже на курсы? Так ее с работы не отпускают.

– Нет. Интуиция.

– Она бы мне сказала.

– Ну да, конечно. Она тебе и про то, что целка сказала.

– Это совершенно другое.

– Ой, Наталь. Давай начистоту, ты о ней мало что сейчас знаешь, потому что не интересуешься ею. Ты же вся во взрослом дяде.

– Дядя, не беси, – как бы мне ни хотелось признавать, но ведь Полуянов прав. Вот сейчас мне действительно стыдно.

– Окей, не буду. Скоро ему надоест орать на каждое наше касание. Победа будет не за ним. Так что, потерпим.

– Был опыт с Аней? – Господи, ну почему я такая дура?!

– Аня была не настолько в меня влюблена, чтобы терпеть собаку в своей квартире. Да и я не был влюблен в нее по уши, чтобы ценить ее комфорт выше, чем Генин. Поэтому она редко у меня ночевала. Кровать была всегда за ним, – несколько секунд я перевариваю сказанное. В переводе на русский – он сказал, что Аня была не настолько влюбленной дурой, как я, чтобы пускать такого монстра в свою квартиру. А он? Он теперь по уши, раз Генин комфорт пошел по одному месту? Ладно, не буду же я переспрашивать. Позорище.

– А как он к елкам относится?

– Он же не кошка. Даже не реагирует на них.

– Значит, можно поставить.

– Конечно. Кстати, а где мы будем праздновать новый год?

– А ты разве не будешь с дочерью?

– Я тебе уже говорил, что у нас не те отношения, чтобы праздновать вместе праздники. Может, махнем на праздники на море?

– А тебе прошлого раза не хватило? Поберегите кожу, Александр Владимирович. К тому же ты скоро везешь свой курятник в Египет. Забыл?

– Точно. Там поджаримся. Ну, может, тогда в какой-нибудь отель здесь, чтобы не готовить?

– Может быть.

***

Когда я в последний раз хотела готовить? Точнее не так. Когда я хотела делать это для кого-то? Стыдно признаться, но…никогда. Для Полуянова я, конечно, придумаю какую-нибудь отмазу, типа того, что накрываю стол на праздник. Подумаешь, мы не католики, но Рождество, оно и в Африке Рождество. Но что-то мне подсказывает, что он в курсе того, что я немного…того.

Смотрю на приготовленное и сама от себя в шоке. Ну ладно курица еще куда ни шло, ну салат тоже. Но пироги и кексы? Серьезно? Как я могла это сделать?

Лучше бы елку нарядила, дура. В итоге, с гудящей спиной и отваливающимися ногами, я понимаю, что сил нарядить елку игрушками просто нет. Хотя, может оно и к лучшему. Это в своей квартире я могу нарядить елку, как мне захочется. В квартире Саши будет более уместно сделать это вдвоем.

Перевожу взгляд на свои шедевральные пироги с капустой и мясом. Есть! Как же я хочу есть! Нет, снова не так. Жрать! Держусь из последних сил.

Отвлекаюсь только желанием хорошо выглядеть. Не вычурно, но непременно с распущенными волосами. Даже Гена подобрел при виде меня. Точнее от запахов и понимания, что ему перепадет, например, куриная нога.

– Жди, малыш.

Смотрю на себя в зеркало и все же откладываю красную помаду. Хоть и люблю побесить Полуянова этим цветом, но не сейчас.

Нормальные люди смотрят в глазок, прежде чем открывать дверь. У меня же кукушка давно поехала, что я даже пренебрегаю безопасностью. Оправданием может быть только то, что я ждала Сашу.

Передо мной стоит девушка. Возраст – фиг разберешь. Расклад от пятнадцати до двадцати. Злобный Гена сначала орет как не в себя, потом начинает вилять хвостом. Значит, знакомая. И тут до меня доходит кто это может быть.

– Здравствуйте, – тихо произносит она, снимая обувь и куртку.

– Здравствуй.

– Вы его любовница.

Так. Ясно. Ну, в конце концов, не только же купаться в счастье и беззаботности. Пора бы и познакомиться с отпрыском этого счастья. Спокойствие. Главное не вестись на провокации подростка. Ее тоже можно понять.

– Мне кажется, это слово применимо к несвободным людям. А твой папа свободный мужчина, как и я. Ты же Арина?

– Рада, что вы осведомлены о наличии меня. Только у вас не вся информация. Вы как раз любовница. Потому что он женат на моей маме. Не на словах. У них официальный брак.