И поэтому Балтиэль принял своё решение. Он решился на этот шаг, он станет подопытным кроликом. Частично он нёс ответственность: его корабль, он погибнет вместе с ним. Частично, однако, он будет первым. Это было и его наказание, и его привилегия.
Вот он, снова выпускает через шлюз воздух, насыщенный отработанными парами, с помощью грубых ручных рычагов. Его скафандр, пахнущий кислым потом Балтиэля, даже ему самому, пахнущий потом и ещё больше – мочой, которую он больше не перерабатывал. Внутри жилого модуля пахло гораздо хуже. Все использовали туалетные помещения, но какое-то психотическое электронное оружие не пощадило сантехнику. Его скафандр был горячим и громоздким, сервоприводы боролись с каждым его движением, предназначенные для защиты, но теперь это просто гроб, ожидающий своего часа.
Он посмотрел на оранжевое солнце, которое опускалось к горам, в направлении, которое раньше было просто другим, но теперь, когда здесь люди, навсегда будет западом.
Или, может быть, не навсегда. Пока мы здесь. Значит, не так уж долго, скорее всего.
Другие смотрели на него, не через экраны и камеры со сложными показателями его состояния, а через затемнённое стекло иллюминатора, с которого они сняли крышку.
Он сделал глубокий вдох, пожалел об этом, поднял руку и отстегнул свой шлем. Отсутствие предупреждающих сигналов было странным облегчением. Одна неработающая система, которой он не будет скучать.
Он снял шлем и, с трудом, положил его на землю. Закончив это, он посмотрел вверх на тускнеющее оранжевое небо и глубоко вздохнул.
Соль; аммиак; озон; но, помимо всего этого, смесь запахов, которым он не мог дать названия. Вещества, разлагающиеся по незнакомым биологическим путям, резкие, живые ароматы, горячие запахи, красные и чёрные запахи. Он больше всего на свете хотел бы в данный момент обладать синестезией, чтобы иметь дополнительный способ обработки информации, которую ему передают его чувства. Он ожидал, что воздух будет резким, отвратительным. Вместо этого он был насыщен запахами, которые его организм не мог переработать. Они пахли чем-то, не пахли ничем. Это были смеси молекул, которые его нос никогда раньше не нуждался в идентификации.
Он услышал писк, похожий на щебет маленьких птенцов, из-под своих ног. Летающее существо беспомощно металось над головой, сердито щёлкая клювом. Что-то пронзительно кричало издалека. Черепахи булькали, двигаясь, словно их внутренности перемешивали мокрые камни. Он не знал этого. Дроны и дистанционные устройства никогда не слышали этих песен, не чувствовали этих странных запахов. Атмосфера была тяжёлой, плотной и влажной, и жаркой, как в тропиках, за исключением случаев, когда ветер дул со стороны моря, и едкий солёный запах окутывал его, охлаждал и раздражал глаза.
Его дыхание учащалось; он почувствовал, что находится на грани гипервентиляции, и заставил себя замедлиться. Кислорода было меньше, но, согласно показаниям мёртвых компьютеров, его должно быть достаточно. Человек с Земли мог дышать без вспомогательных средств. Длительное воздействие приведёт к накоплению различных веществ, которые организм человека не может переработать, но это лучше, чем задыхаться, не так ли? И он сможет провести детоксикацию позже, когда вернётся... вернётся... Что ж, некуда возвращаться, верно?
Он снова боролся со своими лёгкими, которые стремились получить больше питательных веществ, чем могла предложить атмосфера Нода. Его мышцы тоже болели, работая в этой гравитации, которая была чуть сильнее, чем обычно. Но он был жив. Он вдыхал чужой воздух, тот же воздух, от которого зависели все эти бесчисленные маленькие монстры для собственного, несовместимого метаболизма.
Он повернулся к остальным, или к иллюминатору, за которым, как он надеялся, они всё ещё были. Ему было трудно даже сделать жест большой палец вверх в этом костюме, но он это сделал. Они, должно быть, видели его улыбку. Он собирался умереть, но он это сделал. Он был первым поселенцем, брошенным Нодом. На него внезапно накатило безумное чувство веселья, а затем паника, потому что что, если это атмосфера на него воздействует? Юсуф Балтиэль не был человеком, склонным к внезапным приступам иррациональной радости! И всё же он ощутил это, присвоил это себе. Он нашёл инопланетян; он спас их от злодеяний своей собственной миссии, и теперь он умрёт среди них, сейчас или позже, или через сто лет, как безумный отшельник в конце человеческой вселенной, разговаривающий с черепахами и маленькими существами, которые живут в чёрном песке.
Он неуклюже вернулся и вошёл в шлюз, который он оставил открытым, потому что, ну, почему бы и нет? Он оставил свой шлем снаружи. Возможно, какой-нибудь инопланетный краб выползет и присвоит его себе как дом. Он пожелал этому гипотетическому существу всего наилучшего.
Остальные смотрели на него через люк шлюза, не выражая никаких эмоций, которые он мог бы назвать. Они теперь будут наблюдать за ним, как ястреб, чтобы увидеть, отравился ли он, или есть ли планетарная эпидемия, которая каким-то образом может перекинуться не только на виды, но и на целые эволюционные линии. Медленно, чувствуя, как гравитация скручивает его суставы, он снял с себя весь костюм, позволяя мёртвой тяжести этой вещи упасть на землю, как будто он сбрасывает кокон и переходит на новый этап своего жизненного цикла.
Он собирался попытаться заснуть, прямо там, в шлюзе, открытом для окружающей среды, но затем Лортисс начал стучать в окно, указывая на механизм. Они хотели, чтобы он закрыл внешнюю дверь. Он не понимал, почему, но, очевидно, они собирались впустить его раньше, чем положено, и это было явным нарушением его приказов. Что-то ещё, очевидно, пошло не так.
Балтиэль не хотел быть командиром, по крайней мере, в данный момент. Он хотел быть изгнанником, лишённым надежд и забот, и просто наслаждаться чуждой атмосферой. Однако, звук удара зажёг искру в его голове. В конце концов, он нёс ответственность. Это была его миссия, даже в случае поражения. Он подал знак, что понял, и усердно крутил лебёдку, пока наружная дверь не была закрыта и загерметизирована, а затем стоял там, пока они закачивали земной воздух внутрь и выкачивали воздух Нода наружу. Земной воздух пах хуже, он был наполнен неприятными запахами, которые его тело было слишком готово идентифицировать.
– Что? – потребовал он. Остальные сняли свои шлемы, баллоны скафандров были пусты, и последний запас аварийного воздуха медленно портился между ними.
Ему не нужно было задавать больше вопросов. Он услышал это. Самодельная радиостанция Рани приняла сигнал. Он был тихим и искажённым статическими помехами, но там был человеческий голос.
– Алло? Кто-нибудь, скажите что-нибудь? Я знаю, что я всё испортил, но ну же! – Голос маленького, далёкого Дисры Сенкови, доносящийся до них с другой планеты на корабле, который он только что вернул к жизни. – Эй, босс, что происходит? Хан, ты можешь вернуться сейчас. Алло?
На борту Эгейского моря были другие шаттлы. Они были недостаточно близко, чтобы запаса воздуха хватило для перелёта, но Балтиэль поставил свою жизнь на кон, чтобы доказать, что это не конец света. Он ещё немного подождал, пытаясь посчитать, но в конце концов он просто улыбнулся и вытолкнул Рани из её кресла, чтобы он мог поговорить с потерянным сыном экспедиции.
Мы
обнаружили
странные молекулы.
Эти вещества обладают вкусом, который нам никогда не был знаком. Мы анализируем их, разбираем на составные части, собираем заново. Они не похожи ни на что, они токсичны, богаты энергией, они захватывают.
Мы воссоздаём эти ощущения для тех, с кем встречаемся, обмениваясь идеями и опытом.
Никто из нас никогда не сталкивался с чем-либо подобным. Нигде.
В мир пришло что-то новое.
Однажды на далёкой планете существовала цивилизация. Люди этой цивилизации знали многое, в том числе и то, как путешествовать к другим звёздам и преобразовывать планеты, которые они там находили, в места, где они могли бы ходить и дышать воздухом.
Но они были разобщены, и как только начали стремиться к звёздам, набросились друг на друга, и вся их работа была уничтожена. Почти вся.
Одна из их учёных, величайший ум своего времени –
Или, по крайней мере, так она говорит.
Она так говорит, и я не собираюсь спорить с ней по этому поводу. У вас достаточно времени, чтобы всё выяснить, но жизнь Порциид слишком коротка.
Её звали Аврана Керн, и у неё был план возвысить существ её мира, чтобы те познали и обожали своего создателя. Она создала для них мир и выпустила вирус, который ускорил бы их эволюцию к такому состоянию обожания. У неё был отряд обезьян, и из всего этого последняя часть не удалась, потому что те, кто вёл войну с другими существами на её родной планете, принесли войну и к ней. Таким образом, Керн осталась в своей крошечной капсуле, ожидая сигнала с мира, находившегося ниже, который был лишён обезьян, но богат другими формами жизни. На протяжении многих тысяч лет она вращалась вокруг, так что от того, что осталось, не было и следа Авраны Керн, а были лишь компьютерные системы, с которыми она заключила сделку ради вечной жизни.
И когда пришёл сигнал, он исходил от новых владычиц этого мира, самых умных, самых эмоционально развитых и самых элегантных из всех существ, населяющих его.
Теперь вы просто хвастаетесь.
Мы должны исходить из того, что любая форма жизни, с которой мы встретимся, будет ценить изысканность, интеллект и элегантность, или в чём же тогда смысл жизни? В любом случае, я продолжаю.
Порцииды, как их впоследствии стали называть, об этом не знали, но к их миру приближались гости. Цивилизация, породившая их, пала и возродилась, и в конце концов оказалась на грани вымирания из-за собственных пороков.
Я не позволю этого.
И если вы это сделаете, это только подтвердит мою точку зрения. Это будет звучать как сто тысяч муравьёв в смятении. И я продолжаю.
Разве вы не можете хотя бы сохранить немного достоинства для человеческого вида?
(Небольшое движение пальп, выражающее смирение, словно вздох.)
Те, кто мог, отправлялись в отчаянных поытках на кораблях, преследуя свои знания о местах, где их предки жили очень давно, и таким образом они прибыли в мир, находящийся под опекой Авраны Керн, или того, что от неё осталось. Сначала они приходили в нужде, а в конце концов пришли на войну, потому что не могли понять Порциидов и считали их монстрами, и ни одна из сторон не могла общаться с другой, а остатки Авраны Керн были недоверчивы и помнили только о том, как её великий проект был предан.
Это очень дипломатичный способ это выразить.
Я считаю дипломатию одним из своих многочисленных Пониманий.
Порцииды передали вирус, который помог им в эволюции, вирус, который позволил им узнавать друг друга и объединяться, а не жить своей жизнью в качестве одиноких охотников, своим создателям, которые также были создателями этого вируса, подарив им понимание того, что и здесь есть существа, которые смотрят вокруг и стремятся познать вселенную. Так был заключён мир между людьми и порциидами, наступила новая золотая эра, и люди навсегда стали не просто людьми, а Людьми, что само по себе намного лучше.
И так, позже, объединённые знания этих народов привели к тому, что корабль отправился с мира Авраны Керн в путешествие к другим далёким местам, где когда-то люди ступали и перестраивали миры, поскольку были зафиксированы слабые сигналы из таких мест, и они стремились познакомиться с новыми формами разума и встретиться с ними в мире.
Хелена Холстен Лайн смотрит на свою спутницу, которая сейчас присела в позе, которую Хелена интерпретирует как ожидание. Способ общения пауков-порциидов, представляющий собой комбинацию восьми постукиваний лап и движений двух пушистых усиков, всегда является своего рода представлением. Хелена чувствует себя довольно неловко по сравнению с этим: её язык тела грубый и массивный, а её единственный голос лишён нюансов. Она родилась в цивилизации, где её народ был крошечным меньшинством, диковинкой, окружённой огромным населением пауков, которые общаются с чувствами, которых у людей едва ли хватает. Она была ещё ребёнком, когда начала работать над тем барьером, который разделяет разумные виды на планете Керн, – над тем, как преодолеть его таким образом, который не мог быть достигнут простым распространением генетически модифицированного вируса. Путь этот ещё не закончен, конечно, но она только что слушала, как Порция рассказывала красочную, предвзятую историю об их мире, и её перчатки, а также оптические и нейронные имплантаты переводили большую часть этого в режиме реального времени, включая подтекст, личность и юмор. Возможно, значительная часть того, что она получила, были лишь догадки, а пробелы заполнялись человеческими эквивалентами, которые были как квадратные гвозди для круглых отверстий, но это было на голову выше всего, к чему она привыкла.
Тем не менее, – говорит она, – вам придётся найти способ, чтобы мы не звучали так ужасно. Она произносит слова шёпотом в свои имплантаты, её пальцы слегка касаются палубы, и перчатки передают то, что, как она надеется, является хорошим приближением к её смыслу, непосредственно лапам её коллеги.
Но вы ужасны, – звучит перевод, и Хелена испытывает прилив триумфа, потому что, даже если часть смысла теряется по пути, она разговаривает, даже общается с пауком-порциидом таким образом, который ни один человек никогда не мог, даже сама святая (и в основном искусственная) Аврана Керн.
У него зудит в затылке. Не зуд от шрамов после операции, который интересная комбинация лекарств удерживает на безопасном расстоянии, а что-то внутри его черепа. Мешнер сосредотачивается на этом ощущении, пытаясь его вытянуть. Его собственные глаза слепы и темны, потому что видеть реальные вещи слишком отвлекает, и его дисциплина в отношении моргания нарушается, когда он отвлекается.