Он никогда до конца не понимал их, особенно в том, что имело значение. Он мог общаться с ними по техническим вопросам, сотрудничать в создании моделей и схем, блок-схем и узоров. Он заложил основу для тех, кто придёт позже, — для тех, в кого он никогда не верил, — но он не мог установить полноценный контакт с осьминогами как с личностями. Он иногда признавался им — либо лично, либо в длинных, пространных сообщениях, отправляемых на планету. Он говорил о Земле, хотя чувствовал, что его собственные воспоминания о ней немного разрушаются каждый раз, когда он достаёт их из коробки, чтобы изучить. Всё ли это было правдой, эти триумфы, это отчаяние? И как такое здание прогресса так быстро привело к своему собственному краху? Он представлял свои воспоминания как предостерегающие истории, или, по крайней мере, он надеялся, что осьминоги воспримут их именно так.

И они отвечали: иногда с той тщательной технической подготовкой, которая опережала его собственные возможности для инноваций и предвидения, а иногда сложными высказываниями, которые системы Эгейского моря превращали в своего рода песню. Он не мог понять точного значения этих высказываний, но заполнял пробелы эмоциональными оттенками, которые, несомненно, были так же в его голове, как и в их.

Его нынешний гость была одной из Саломе — Сенкови начал думать обо всех них как о Поле или Саломе, после своих давно законченных экспериментов, часто независимо от пола. Саломе танцевала для него, и система изо всех сил старалась угнаться за плавными узорами и формами. Было ли это что-то новое? Внутреннее зрение Сенкови было его единственным функционирующим глазом, и он позволил кораблю показать ему три вида сложных поз, которые Саломе принимала. Там было больше повторений, чем он привык, более широкие жесты, как будто осьминог говорил медленно для глухого иностранца.

Домашнее стекло, чудо, тревога, Сенкови, домашнее путешествие, свет, Сенкови, присутствие, дом. Он позволил системам корабля продолжать анализировать эту последовательность даже после того, как Саломе ушла, совершенствуя свои переводы, но в конце концов его органический мозг испытал последний всплеск своей прежней остроты, и он проснулся, плавая в резервуаре, с мыслью о том, что Саломе просила его отправиться на планету, вернуться домой со своими творениями хотя бы один раз, погрузиться в мир, в создании которого он сыграл важную роль.

И он видел этот мир, глазами удалённых устройств. Он видел растущие города, которые строили осьминоги, уже не просто скопления мусора, а специально спроектированные спиральные лабиринты и наклонные башни, странно расположенные хаотичные структуры из выращенного камня, которые воплощали какую-то эстетику, которую он не мог понять. Он видел тысячи осьминогов, ссорящихся и демонстрирующих друг другу, работающих над машинами, которые он не мог полностью понять, расширяющих границы своего собственного понимания, оставляя его позади.

Он отказался пытаться ими управлять, за исключением одного.

В наши дни мысли немедленно перерастали в команды, так что даже мысль об этом секрете вызывала в памяти изображение дрона, который он держал рядом со шаттлом. Батарея дрона сейчас разряжалась, хотя он и не делал ничего, кроме как покоился на дне моря в течение многих лет. Ему следовало изготовить нового шпиона, но, подумал он, завтра. Или завтра. И, возможно, через день он уже не будет рядом, чтобы этого хотеть.

Они создали эти шаттлы, чтобы они служили долго, на верфях Эгейского моря. Двигатели были разобраны, а бесполезный корпус был брошен в бессмысленную гравитационную яму Дамаска. На пути вниз, кувыркаясь, уже закипающая внешняя оболочка превратилась в расплав, пока аппарат не врезался в море, как метеорит, вызвав ударные волны в воде, которые убили семерых родственников Пола, несчастных, оказавшихся поблизости, и вызвали волны по всему миру. И тем не менее он не разбился. Перегретые внешние слои превратились в фантастическую готическую оболочку, со всеми гребнями и завитушками, как шкура какого-то галлюциногенного монстра. Или осьминога, намеревающегося угрожать и предупреждать, и, возможно, это было неплохо. Удар о воду деформировал весь шаттл, давление сделало ещё больше, и тем не менее внешний слой не был пробит. Он хранил свои секреты, даже сейчас.

Ничто человеческое не могло бы выжить под воздействием орбитальных зеркал; ничто человеческое не могло бы выжить при входе в атмосферу или при крушении. Но Сенкови знал, что, хотя часть пассажира шаттла была человеческой, там также было что-то злое и инопланетное, и он искренне верил, что оно всё ещё там, заключённое в шаттле, представляющее угрозу для его мира.

И вот он рассказывал своим людям снова и снова, он отмечал на их виртуальных картах все символы, предупреждающие об опасности, которые только мог придумать. Он рассказывал им истории о страшной чуме, о болезни, о смерти, которая придёт из этой запечатанной коробки. Он не хотел создавать мифы, но, возможно, именно таким стали его слова. Они должны были превратиться во что-то, потому что за все эти годы ни один осьминог не подплывал к месту крушения. Целый участок нетронутого морского дна оставался незанятым. Как-то ему удалось донести до них эту одну, жизненно важную мысль. Теперь единственным, что беспокоило эту затопленную гробницу, была лишь дистанционная бдительность самого Сенкови.

Он знал, что Балтиэль всё ещё там, внутри этой наполовину расплавленной, наполовину раздавленной коробки. Эта уверенность постепенно охватывала его на протяжении многих лет. Если бы он спросил своего молодого «я», тот бы рассмеялся над этой мыслью, но теперь Сенкови слишком часто видел призрак Балтиэля в своём сознании. Я убил его, — думал он, и, хотя это было не совсем правдой, он не мог избежать этого обвинения. Он думал и о других: о тех, кто погиб на Ноде, о тех, кто погиб на орбите вокруг неё, или о тех, кто погиб на том другом шаттле. Он, конечно, нашёл этот корабль, или, скорее, осьминоги его нашли. Этот корабль взорвался, ударившись о волны под неправильным углом, и человеческие останки Хан и других были просто разбросанными костями, поглощёнными самой экосистемой, которую они пытались создать. Он думал обо всех них, но именно невидимое присутствие Балтиэля не позволяло ему спать.

Иногда он прослушивал записи, которые Балтиэль отправлял, — записи последних дней существования поселения на Ноде. Иногда он задумывался, нужно ли ему что-то предпринять в отношении Нода. Осьминоги, несомненно, однажды туда приплывут, даже несмотря на то, что он обозначил его на своих картах теми же предупреждениями о карантине и опасности. Он подключался к удалённым устройствам, которые всё ещё функционировали там, отправляя их скользить по инопланетным пустыням, по тёмным морям, под красно-оранжевым солнцем. Ему нужно было что-то сделать, но там был целый мир, спокойный и самодостаточный; мир, который очаровал Балтиэля своими нечеловеческими чудесами, а затем каким-то образом заразил его. Он, Дисра Сенкови, разговаривал с обитателем этого мира, с существом, эволюция которого пошла по совершенно иному пути, чем на Земле, но которое смогло жить в мозгу друга Сенкови и дёргать за его ниточки.

Мы отправляемся в приключение. Эти слова мучили его. Во сне, в резервуаре, он метался, царапая воду своими сморщенными руками, слепые глаза смотрели в никуда. Осьминоги там тянули к нему робкие щупальца, но он был вне всякого утешения, которое они могли ему дать. Мы отправляемся в приключение. Возможно, той ночью он встретил Балтиэля во сне, Балтиэля, которого он считал обитающим в темноте в затонувшем шаттле, существа наполовину человека, наполовину ползучего инопланетного хаоса. Глаза, которые смотрели на него в этом сне, были полны частиц жизни; дыхание из этих челюстей было заразным, пропитанным гниением, порождающим монстров. Во сне, возможно, он не мог убежать; он сам был там, в смятом обломке, и к нему тянулись склизкие и перестраивающиеся руки. Давай, Дисра, мы отправляемся в приключение. Голос — единственная часть Балтиэля, которая не изменилась, знакомый, как нож.

Или, возможно, это было совсем не так; в отличие от осьминогов, его подсознание было полностью отделено от электронных систем, которые его окружали, и ни одна из его размышлений не была записана. Возможно, он ушёл мирно, в конце концов. В любом случае, он не проснулся. Дисра Сенкови, по его сведениям, последний человек во вселенной, ушёл из этого мира и оставил водный мир Дамаска своим приёмным потомкам, к лучшему или к худшему.

2.

Город раскинулся на несколько километров по дну мелкого моря. Для обычного человеческого глаза он казался бы просто хаосом, огромной свалкой угловатых блоков и труб, из которых в нерегулярных интервалах торчат кривые шпили, похожие на лестницы, ведущие в никуда. Однако там нет человеческих глаз, даже через посредников. Сенкови мёртв уже дольше, чем он когда-либо был жив. Город принадлежит своим создателям: нет никаких таинственных отцов, нет богов-творцов, нет приказов, пришедших из космоса.

И всё же, если бы там был человек, который мог бы это увидеть, и если бы его взгляд был более внимательным, то можно было бы увидеть скрытый порядок, математику. Цвета, которые разбросаны и собраны в этом месте (которые, на самом деле, закодированы в пластике и искусственном камне, из которых построен город), выглядели бы не как каракули младенца, а скорее как произведения какого-то современного Джексона Поллока, взаимодействующего с геометрией города странным образом, как будто всё это — язык, который находится за пределами человеческого понимания. И это действительно так.

Или, возможно, это похоже на граффити или знаки банд, обозначающие территорию. Люди Пола всё ещё неоднозначно относятся к достоинствам социальной жизни.

Сам Пол большую часть времени испытывает тревогу. Он старый осьминог, чей одинокий дом находится в одном из центральных районов города. Он живёт в пределах досягаемости щупалец слишком многих своих сородичей, некоторые из которых ему родственны, другие — нет. В хороший день, когда солнечный свет проникает теплом сквозь мелкую воду над головой, он может общаться с ними. У каждого из них есть своя индивидуальная красота. Их кожа — их маски — сияет их нефильтрованными мыслями, когда они проплывают над ним, как будто всё время кто-то поёт. В моменты гармонии Пол может лежать в самом сердце своей маленькой империи и испытывать не простое животное удовлетворение, а истинное восхищение красотой мира. Это не совсем то чувство, которое Сенкови мог бы испытать, когда ещё были люди, способные это испытать, но что-то аналогичное, о чём Пол мог бы рассказать своему давно ушедшему наставнику, и, возможно, компьютерные системы, выполняющие роль посредников, могли бы преодолеть пропасть между ними.

В плохие дни, которые становятся всё более частыми, каждый осьминог, попадающий в поле его зрения и находящийся в пределах досягаемости его раздражительных, исследовательских щупалец, является потенциальной угрозой и соперником, и он вступает в схватку. Пол обладает глубоким запасом агрессии, когда это необходимо. Он — главный игрок в своей небольшой игровой площадке. В его сознании — его Короне — это происходит потому, что он крупный, быстрый и готов сражаться и запугивать других, сметая всё на своём пути волной бурных эмоций. В то же время распределённые нейроны его Досягаемости, которые обеспечивают точность его многочисленных конечностей для реализации желаний его Короны, строго логичны, это органический вычислительный механизм, не имеющий себе равных во всём городе. Пол не имеет ни малейшего представления об этом, он не понимает концепций, которые передаются от Досягаемости к Досягаемости, когда он вступает в политические конфликты со своими соперниками.

В настоящее время город находится в кризисе. Несмотря на свои размеры, он слишком перенаселён. Все живут друг на друге. Происходят драки, которые перерастают в каннибалистические оргии. Искривлённые, спиралевидные улицы полны фракций, каждая из которых враждует с другими. Те хорошие дни тихой и спокойной жизни становятся всё реже и реже. Язык соседей Пола, когда они перемещаются из одного укромного уголка в другой, становится всё более грубым, а их кожа покрыта боевой раскраской.

Изначально Пол контролировал лишь небольшой участок, доминируя над десятком своих сородичей. Если бы его Корона действительно была той властью, которой она считает себя, то это было бы всё: моллюсковый главарь, доминирующий над всеми, кого он мог запугать. Однако его Досягаемость делает его больше, чем просто это. Существуют другие лорды и леди затонувшего города, его соседи-магнаты. Он сражался с каждым из них лично, что означает, что он вступал в открытый и честный обмен мнениями, даже когда душил и кусал их. Неустойчивые союзы — это обычный результат, когда враждующие лидеры распадаются, приобретая новое понимание достоинств своего противника. Для Пола, для всех его сородичей, это желанное вдохновение вполне естественно. Это правильный и надлежащий способ для интеллекта проявляться, поддаваясь ветрам подсознательных прихотей. Ему не нужно знать о более глубоких процессах, происходящих в его собственном разуме, и, действительно, он не может этого знать, так же как он не может знать точное положение своих конечностей: данные слишком сложны, чтобы их можно было осознанно понять.

Пол направился к окраинам города, за ним следовала процессия из некоторых его сородичей, в то время как другие небольшие группы кружились под ним или плавали в воде, обмениваясь сложными, изысканными угрозами, принимая позы и демонстрируя себя самой своей природой. Это вид, для которого существование означает трансляцию своего настроения и мыслей, если только сознательно не предпринять усилий, чтобы подавить свои ощущения. Некоторые возводят это в искусство, так что даже их враги останавливаются, чтобы посмотреть, как они висят в толще воды и выражают сложную поэзию войны и гнева. Одной из таких является Саломе, по чьей инициативе проходит эта грандиозная встреча, или, возможно, битва.