Он поворачивает тело, чтобы установить зрительный контакт с Зейн. Она не может открыть дальнюю дверь, пока не будет закрыта первая. Он пытается сделать ещё один тяжёлый шаг, но его ноги не слушаются его.
Я дам тебе ясность. Голос создан в камерах его импланта, подделан и направлен в слуховые центры его мозга. Голос Керн. Выберись отсюда, Мешнер. Мне нужен ты. Я помогу тебе. И паника исчезает, страх покидает его. Он чувствует оцепенение, как будто в его систему хлынул огромный объём подавляющих лекарств. Он может думать невероятно ясно, и ни одно действие, которое он обдумывает, не может его расстроить.
— Артифабиан, — говорит он. — Войди в шлюз и закрой внутреннюю дверь.
Нет! — восклицает Керн, охватывая его внезапным приступом гнева, страха и боли — его собственной, но представленной на сцене для её блага, — но робот уже спешит выполнить приказ. Возможно, он думает о собственном выживании. В конце концов, это экземпляр Керн. Возможно, он яростно спорит со своей старшей сестрой, пока они идут к двери.
Он делает ещё один шаг, руководствуясь инстинктом. Затем эти извивающиеся руки, поняв принцип работы защёлки, заставляют его скафандр — зная лишь, что снаружи безопасная атмосфера — открыть забрало.
Он на мгновение видит Зейн по другую сторону закрывающейся двери, прежде чем они потянутся к нему.
Порция повторяет снова и снова: — Лайтфут, Порция здесь, вы слышите? Что-то пошло не так. Но Хелена чувствует себя глухой и слепой: её система перевода всё ещё настроена на то, чтобы извлекать смысл из визуального языка осьминогов, и она получает лишь самый базовый перевод, пока Порция и Виола разговаривают. И теперь Виола просто перестала отвечать.
Хелене не нужно напрягать своё воображение, чтобы придумать возможные варианты. Её разум всё ещё полон образов, которые Балтиэль записал давным-давно. На этой планете, которую он называл Нод, живёт что-то смертоносное. Что-то коварное, что проникает внутрь. Это проникло в Ланте и её соратников. Это проникло в Балтиэля.
Она поворачивается обратно к осьминогам, которые всё ещё наблюдают за ней, — по крайней мере, в основном один глаз направлен на неё, пока они постоянно общаются друг с другом. Она видит там много возбуждённых оттенков и текстур. Что бы ни представляла собой эта чума Нода, местные жители её боятся.
И всё же, и всё же… Она сосредотачивается на странностях, на мерцаниях и скрытых намёках, которые проявляются на их коже и противоречат общей цветовой гамме. Она уже видит многое, что она условно называет запретным, что подтверждается кодами из канала данных, которые перерабатывают предупреждения и запреты, используемые в старых компьютерных программах Империи. Однако есть несколько мерцаний, которые, казалось, противоречат этому. Она уже знает, что противоречивые эмоции и мысли — это неотъемлемая часть её хозяев, но эти проявления скрыты, они мелькают только между несколькими её допрашивателями; это минимальное, целенаправленное проявление, предназначенное только для них, а громоздкое тело скрывает это от остальных. Если бы они воспринимали её как существо, обладающее сознанием, то, возможно, они бы скрывали эти чувства и от неё, но, очевидно, она не занимает в их иерархии такое высокое положение.
Она сосредотачивается, записывает, многократно проигрывает эти последовательности в своём внутреннем программном обеспечении. Это указывает на некоторое смягчение запрета — у неё есть ощущение, что это связано с прошлыми событиями, но не так, как упоминаются Сенкови или Балтиэль, то есть: более недавние события? Были ли те, кто не позволил этому запрету сдерживать их? Но здесь получатель отвечает предупреждениями, скрытым мерцанием опасных цветов, почти потерянным в общей тревоге, которое, кажется, несёт отдельное сообщение.
— Будьте осторожны в том, что вы говорите, — она робко переводит. Скрытность этой коммуникации это предполагает. Ещё больше разделений среди моллюсков, ещё больше фракций. И то, чего эти двое боятся, — это не только чума Нода, но и обнаружение со стороны их собратьев.
Затем Порция дёргается, и от Виолы поступает зашифрованное сообщение, которое Хелене приходится с трудом расшифровывать, к её досаде. Порция отряхивается — она также видела старые записи Балтиэля — и просто говорит:
— Там есть Мешнер.
— А остальные?
— Ну… — Порция раздражённо отвечает. — Что делают эти существа здесь?
— Разговаривают, или что-то, что этому максимально соответствует.
— Нет. — Порция отмечает отдельные сегменты канала данных — поступающие не от тех, кто их запрашивает, а от совершенно отдельного потока отрывистых сообщений, полученных из другого источника. — Тут происходит что-то ещё. — Она возвращается к каналу «Лайтфута», и Хелена может просто следовать за ней: Виола, приведите корабль в движение сейчас.
Всё в порциидском разуме вызывает беспокойство, проявляет агрессию. Порция находится в состоянии полной готовности к угрозе, и Хелена не тратит время на вопросы. Она снова просматривает канал данных, переходя от одного маркера к другому, пытаясь понять, что увидела её подруга. Она была сосредоточена на визуальных дисплеях, но Порция сосредоточилась на каналах данных.
Она находит это там: раздел коммуникаций, посвящённый исключительно курсу и положению «Лайтфута», а также расположению нескольких кораблей, похожих на осьминогов, уже патрулирующих окрестности внутренней планеты. Им присвоены невероятно громкие названия, выражающие взрывы радости и гордости, гнева и восторга. Её лингвистические инстинкты обостряются, но у неё нет времени их расшифровать, потому что ближайший из них (и её бунтарский ум предполагает, что его имя может быть Бездна Глубины для человека) следит за «Лайтфутом», работая на минимальной мощности, чтобы избежать обнаружения. Метки, взятые из целой дюжины старых имперских протоколов, которые, тем не менее, указывают на готовность к боевым действиям.
Она протягивает свой планшет своим допрашивателям, пытаясь подобрать слова, чтобы задать самый простой вопрос. Что вы делаете? Зачем? Остановите это! Потому что зачем они позволили Порции так свободно общаться с Виолой, если в то же время они планировали атаку?
Порция обнаружила в этих числах нечто очень человеческое: обратный отсчёт.
Один из осьминогов подплывает к консоли и начинает общаться, его кожа меняет цвет и мерцает, передавая назидательные сообщения. В основном он не понимает вопрос, и большая часть остального кажется личным изложением его собственных взглядов, совершенно непонятным, но она улавливает достаточно, чтобы понять: Есть те, кто хочет, чтобы это произошло. Существует угроза; есть реакция на угрозу. И это, очевидно, что-то совершенно обыденное, когда случайные представители их расы могут решить взорвать каких-то посетивших инопланетных послов без какого-либо обращения к высшим органам власти или консенсусу. Они боятся; они ищут решение; они действуют.
Действовали. Она понимает, что все эти эмоциональные сообщения относятся к прошлому. Яркость чувств померкла, потому что они уже были пережиты и теперь передаются ей. Решения, против которых выступает Хелена, уже приняты, и теперь они воплощаются в жизнь на огромных расстояниях в космосе. Все эти дипломатические разговоры, а атака уже была в пути.
Голос Керн звучит в канале, ровный, лишённый последних следов её человечности.
— Я обнаруживаю приближающиеся ракеты, многие из них с наведением. Развёртываю контрмеры. Порция, Хелена, подтвердите получение.
— Подтверждаю, — шепчет Хелена в промежуток долгих минут и миллионов километров.
— Это касается Мешнера. Существа со станции. — Голос Керн искажается помехами. Почти слышно, как в нём проскакивает отголосок эмоций. — Я пытаюсь восстановить с ним связь. Есть сигнал от его имплантов.
— Керн, атака! — кричит Хелена ей. — Почему вы…?
— Мне нужен он, — звучит бесстрастный голос Керн. — Атака сейчас. Я думаю, они поняли. Я думаю, что ложных целей будет недостаточно. Я перенаправляю всю свободную массу и усиливаю секцию экипажа. Я…
Хелена моргает, ожидая, что после «я» последует глагол, даже такой странный и бессмысленный, как «я хочу».
И она ждёт, ждёт дольше, зная, что к тому моменту, когда этот обрывок сигнала достигнет её, корабль «Лайтфут» уже будет поражён, а битва будет окончена.
Позже Порция находит реконструкцию одной из систем, созданных осьминогом, основанную на данных дальнего сканирования инцидента: как корабль «Лайтфут» был лёгким и манёвренным, но этого оказалось недостаточно. Как удары прорвали секцию двигателей разведывательного корабля, разрушая двигатели. Как Керн сбросил повреждённые участки, изменив ориентацию корабля, борясь с центрами тяжести, пока огромные катушки и обшивки корпуса отсоединялись и уходили в космос, чтобы перехватить следующий залп.
Как они были поражены, разрушались, были сбиты с орбиты, как муха, и устремились вниз в атмосферу планеты.
В наши дни Сенкови не покидал резервуар.
Отсеки экипажа Эгейского моря больше не менялись, но сейчас они были пусты, представляя собой хаотичную груду разбросанных фрагментов, одежды и личных вещей. Никто туда больше не ходил, но, тем не менее, он был единственным человеком, оставшимся во всей вселенной. Если Дисра Сенкови считал что-либо устаревшим, то сама вселенная отворачивалась от этого. Он был единственным судьёй того, что было в тренде, а что — нет. В течение последних восьми лет в тренде был затопленный отсек в самом сердце корабля, который когда-то служил для размещения его резервуаров и являлся прародиной всех многочисленных потомков Дамаска. По последнему подсчёту, их было… слишком много осьминогов, чтобы их можно было пересчитать, учитывая, что сами они, казалось, совершенно не заинтересованы в проведении переписи. Тысячи; десятки тысяч, рассеянные своей странной социальной/антисоциальной природой по сотням поселений в более мелких частях океана и теперь проникающие всё глубже. И вот Сенкови, который никогда не погружал ног в мир, чьё преображение он наблюдал. Вот Сенкови, которому сто восемьдесят девять лет, плавающий в своём собственном частном пруду.
У него были грандиозные планы. Он собирался войти в состояние анабиоза и выйти из него через пятьдесят, сто или пятьсот лет. Но Эгейское море не просуществует так долго, и осьминоги не починят его, или, по крайней мере, он не мог на это рассчитывать. И дети Пола, занятые моллюски внизу, всегда делали что-то новое, чужое, захватывающее. И он так и не успел этим заняться, и, став старше и более раздражительным, он не доверял камере криогенного сна, которая должна была его разбудить, не доверял всё более распределённой компьютерной сети Эгея (большая её часть теперь проходила через запутанную сеть соединений на планете). Он бродил по огромным пустым пространствам корабля, рылся в вещах умерших мужчин и женщин, позволял их голосам звучать из архивных записей, чтобы эхо призраков следовало за его босыми следами, когда он ходил кругами по кольцу пустых комнат.
Было время, когда он прислушивался к сигналам, внезапно убеждаясь, что он не одинок, что другие люди существуют и хотят с ним поговорить. Он проводил часы, пытаясь отделить ценные данные от шума вселенской статики. Были ли это слабые помехи с других мест терраформирования? Слышал ли он шипение и шёпот с Земли? В конце концов он понял, что больше не может отличить сигнал от шума, и Эгейское море не могло этого сделать. Если слушать фоновый гул вселенной достаточно долго, он превращается в песню, к которой можно подобрать любые слова.
И в конце концов он понял, что единственное, что имело для его жизни реальное значение, было тем, вокруг чего его жизнь и вращалась; тем, что он создал; тем, что переживёт его, оставаясь удивительно стабильным, развиваясь и растущим. Каким-то образом он, Дисра Сенкови — пройдоха, расточитель, скучающий мизантроп — оставил после себя что-то прекрасное для вселенной.
И это могло не длиться вечно. К тому времени, когда он пришёл к этому осознанию, он наблюдал за распространением своего головоногого потомства десятилетиями, и ни он, ни они, ни Эгейское море не могли обнаружить никакой нарастающей катастрофы, которая могла бы разрушить всё это. Но десятилетия — это ничто в геологическом времени. Терраформирование казалось стабильным, но какая-то невидимая ошибка могла стать причиной гибели мира через столетие, или сами осьминоги могли нарушить этот хрупкий баланс, или какая-то внешняя сила могла обрушиться на них из безразличной вселенной и превратить всё в прах. В конце концов, именно поэтому он избегал криокамер. Он не мог вынести мысли о том, чтобы проснуться спустя столетия и обнаружить холодный, мёртвый мир под собой, а жемчужина его трудов превратилась в бесполезный мусор, пока он спал.
И поэтому он оставался бодрствующим и наблюдал, и состарился, даже для растянутого срока жизни технологически привилегированных.
Они знали его; они иногда приходили навестить, поднимаясь по гравитационному колодцу на лифте, который теперь был постоянной, геостационарной док-станцией Эгейского моря. Они создавали каналы воды внутри внутренних отсеков старого корабля, которые вели к центральному резервуару, и плавали перед Сенкови, заворожённо глядя на это позвоночное чудо. Их тела мерцали и переливались, и они принимали свёрнутые, выверенные позы, словно танцуя для него. Его глаза — а вернее, не его глаза, а линзы систем Эгейского моря, которые пережили такие эфемерные органы, — следили за их движениями, и голос корабля в его сознании шептал ему значения, фрагментарные, эллиптические, полученные благодаря десятилетиям сложных алгоритмов перевода и собственной интуиции Сенкови, накопленной за всю жизнь, проведённую рядом с головоногими. Между ними существовал общий язык, неполный, как порванная сеть: это были не слова земного человека и не цвета и изгибы сородичей Пола, а компромисс, опосредованный системами корабля, возникший органически, потому что осьминоги хотели общаться со своим создателем.