И не забудьте приоткрыть вторую дверь, потому что внутри нет ручки, помните?

Зейн уже стоит у консоли, работая с её рычагами своими большими, в перчатках руками. Мешнер чувствует, как костюм адаптируется к повышенному давлению. Показания сообщают, что атмосфера пригодна для дыхания и остаётся свежей после стольких лет, и он мысленно отвечает показаниям, что, честно говоря, не хочет её пробовать. Вместо этого он оказывается за плечом Зейн, когда она пытается добиться от консоли какой-либо реакции.

— Жутко примитивные штуки, — бормочет она в открытом канале. — Здесь нет реального интерфейса — это ничем не похоже на человеческие технологии, но они сделали это для того, чтобы люди могли им пользоваться. Или, может быть, нет, может быть, это просто человеческое в нас… Подождите… что-то произошло?

Мешнер чувствует внезапный прилив этого подавляющего волнения, даже когда спокойный голос Керн произносит:

— У меня есть активный канал от консоли. Он регистрирует пользователя.

Часть стены, находящаяся за панелями управления, теперь светится тусклым серым цветом, словно стала полупрозрачной. Там нет экрана, но есть какое-то покрытие неправильной формы, которое внезапно активировалось.

— Вы её активировали.

Слово «активировать» не предназначено для того, чтобы заставить Мешнера чувствовать себя комфортно в сложившихся обстоятельствах, и он собирается отойти, когда Керн добавляет:

— Пусть Мешнер возьмёт управление.

— Что? — говорит Зейн, и Мешнер повторяет её слово через мгновение.

— Мешнер, подойдите к панелям управления, — настаивает Керн. — Зейн, отойдите.

За этим следует долгая пауза, которую, как чувствует Мешнер, они разделяют с двумя порциидами, находящимися на борту «Лайтфута».

— Возможно, Зейн сможет провести краткий осмотр, чтобы выяснить, что ещё можно спасти, — говорит Керн, используя голос Виолы.

Зейн издает недовольный звук, но уступает своё место у консоли Мешнеру, что он не очень-то хочет принимать. Однако Керн находится у него в голове, и дрожащая нить предвкушения, пронизывающая его, кажется, пульсирует в ритме её голоса.

— Возьмите управление, — говорит она, а затем: — Пожалуйста, Мешнер, это очень важно.

Он делает это, и управление кажется ему неестественным и неприятным через тактильные рецепторы перчаток. Экран мерцает и пульсирует, случайные вспышки света и цвета танцуют на нём, будто он слишком сильно потёр глаза.

— Это знаменательный момент, — говорит Керн ему, и вместе со словами приходит уверенность в том, что она говорит именно с ним, а не с Зейн или другими. — Мы собираемся установить контакт с чем-то здесь, Мешнер. Ты и я, мы собираемся поговорить с новым разумом. Ты готов?

Нет. Но на самом деле он слишком напуган, чтобы даже это сказать.

— Следуйте моим указаниям. — Он видит в своём воображении последовательность действий: как управлять инопланетной консолью, чтобы она выполняла то, что хочет Керн. — Я сейчас изучаю канал, — продолжает Керн. — Когда он ответит, этот Ланте, мы ответим. Мы протянем руку дружбы, как это сделали порцииды с вашим народом.

У порциидов нет рук. Но она это делает, и он не в состоянии её остановить. Он представляет, как Керн тянется руками, исследуя электронную архитектуру этого места, ищет создателя сигнала, этого Ланте.

— Это не имеет смысла, — бормочет он. — Зачем создавать это для человека, если здесь находится ваша компьютерная система?

— Возможно, у них был компьютер Старой Империи, который реагировал только на людей? — небрежно спрашивает Зейн. Она осматривает лампы на дальней стене, не проявляя особого интереса, затем переходит в другую часть комнаты, случайно пнув пустой стул. Очевидно, она чувствует, что Мешнер украл её момент славы, и была бы рада вернуть его, если бы могла.

— Какие люди, впрочем? — требует он. Он активировал какой-то архив, и Керн исследует, направляя свои щупальца. Он почти чувствует все повороты её поиска внутри стен этого места.

— Может быть, они нашли кого-то в состоянии криогенного сна?

Но Мешнер на самом деле не слушает. Он чувствует исследование, проводимое Керн. Просто направив свой разум в этом направлении, он ощущает отчётливый прилив ощущений, головокружительный и странный. Импланты. Он чувствует, как погружается в громоздкую конструкцию, прикреплённую к задней части его головы, и её огромные виртуальные пространства теперь отображают то, что находит Керн, пока он стоит рядом с этой строгой, давно умершей женщиной, в месте, которое его разум создал как зеркало реального пространства вокруг него, но которое гораздо более разрушено, полусгнило и покрыто плесенью.

— Где это? — спрашивает Керн, не обращаясь к нему, а обращаясь к самой себе. Он чувствует, как от неё исходит раздражение; он чувствует это, потому что оно передаётся через него. Его имплант выдаёт длинный список ошибок и предупреждений об использовании. Керн проникает в него, как инфекция, заставляя каждый его механизм работать, чтобы создать эту правдоподобную картину раздражения. — Я не понимаю. Здесь ничего нет.

— Нет данных? — робко спрашивает он, и она поворачивается к нему.

— Один неполный архив. Путевые заметки давно умершего натуралиста. Но там едва ли больше, чем то, что мы уже получили. Это неполно. И… больше ничего. Где же система? Где же интеллект?

— Кто-то отправлял, — говорит он. — Или что-то. Как оператор, — кто-то сказал. Он не помнит, кто именно. Возможно, это был он. — Но здесь нет оператора.

— Это не соответствует моим теориям, — говорит Керн, словно это самое большое оскорбление, которое может предложить Вселенная. — Должно быть что-то, что сохранилось с момента создания станции. Я хотела… — Она замолкает, её виртуальный аватар смотрит на Мешнера без выражения.

— Что происходит? — спрашивает он, более жалобно, чем намеревался. Вокруг них, в несуществующем пространстве, скрипят и стонут, словно гниение всё ещё разъедает его сердце, разрушая структурную целостность.

Воодушевление исчезло, выключено и удалено из него. Вместо него он на мгновение подвергается воздействию целого ряда негативных чувств: горечи, гордости, презрения, отчаяния, несчастья. Каждое из них поднимается в его сознании, удерживается, как драгоценный камень, подсвечивается, а затем отбрасывается. Губы Керн искривлены в жёсткой улыбке.

— Да, — говорит она. — Даже в поражении, даже в ничто, есть сокровище. Вы не знаете, насколько сильно скучаете по разочарованию, пока не сможете по-настоящему насладиться ощущением разочарования.

В пустом эхе этого, и когда он чувствует, что его ситуация действительно не может стать ни страннее, ни хуже, голос Зейн доносится до его реальных физических ушей и говорит:

— У меня есть сигнал.

— Сигнала нет, — настаивает Керн. — Есть только мёртвая запись. — Снова эта самодовольная игра на струнах души Мешнера: его имплантат перенастраивается, чтобы справиться с дополнительной нагрузкой, сворачивая виртуальное пространство в ещё большее виртуальное пространство, превращая солому в золото, пока Мешнер не чувствует, что его бедный мозг содержит целые миры. Он начинает понимать, что происходит сейчас: взаимодействие между Керн, имплантатом и мясом внутри его черепа, но сейчас не время для слишком глубоких размышлений. Его самоанализ, в конце концов, был сдан в аренду его сожителю.

— Мешнер, открой канал связи с кораблём! — говорит Зейн.

Я открыл, я есть… Но затем он понимает, что оказался заперт в своей голове вместе с Керн. Она отрезала его от них, или он сам это сделал, погрузившись в работу импланта? Он перезагружает систему связи и слышит бессвязный разговор, идущий с «Лайтфута». Пытаясь разобраться, он не может понять, что произошло. — Это, вероятно, те самые осьминоги, инопланетяне, — думает он и проверяет их продвижение: они по-прежнему приближаются к планете, двигаясь довольно быстро, по траектории, которая может быть предвестником перехвата, но расстояния огромны, и до них ещё несколько дней. И к тому же все звучат слишком радостно из-за того, что происходит, чтобы это было нападение.

Затем он понимает: Хелена и Порция связались с ними.

Он внимательно просматривает, что было сказано в его отсутствие, максимально отключаясь от импланта и просматривая логи. Там был сигнал. Они не только живы, но и, похоже, достигли какого-то соглашения со своими похитителями. Хелена очень позитивно настроена по этому поводу, но есть ещё кое-что, что она сказала…

Когда другой сигнал появляется на дисплее его шлема, он едва бросает на него взгляд: просто строка текста, предположительно от Зейн, но одновременно Зейн спрашивает:

— Что это было, Мешнер?

И сейчас Фабиан тоже пытается связаться, в то время как Виола отвечает Порции, находящейся далеко, требуя объяснений.

— Фабиан? — спрашивает Мешнер.

— Я наблюдаю за тобой глазами Артифабиана, — говорит порциид. — Кто этот человек с тобой?

— Что? — Глаза Мешнера устремляются к строке текста, которую он только что получил.

Мы отправляемся в приключение.

— Зейн? — спрашивает он, поворачиваясь. Зейн не одна.

— Похоже, здесь есть что-то, что не нравится местным жителям, — говорит Керн, переводя, но Мешнер больше не очень слушает.

Это костюм, скафандр — не такой, как те, в которых одеты он или Зейн, конечно. Это был костюм, который был обёрнут вокруг кресла, когда он впервые увидел эту комнату через электронные глаза Артифабиана, и он внезапно осознаёт, что не видел этого позже, когда Зейн бегала по комнате, через узкое окно своего визора. Это древний образец технологии, как и всё остальное в этом месте, залатанный и заброшенный, просто ещё один фрагмент мусора, который нужно увидеть один раз и забыть. Теперь он стоит перед ними, как утонувший человек, обременённый камнями.

Его ботинки прикреплены к металлическому полу, как и его собственные, но остальная часть костюма колышется и переливается из-за отсутствия гравитации, бесформенная, как водные растения. В складках этого костюма недостаточно объёма, чтобы вместить человеческое тело, и тем не менее костюм сжимает его, формирует во что-то, отдалённо напоминающее человека, стоящего у плеча Зейн, как тихий советник.

Инстинкты Мешнера заставляют его отбросить все технологически продвинутые методы, и он кричит имя Зейн в тесном пространстве своего шлема, оглушая себя; судя по её резкому вздрагиванию, он оглушил и Зейн. Затем это существо надевает перчатку на плечо Зейн, и она видит изображение с камеры Мешнера, видя себя, видя своего спутника.

Её собственный крик беззвучен, он передаётся только судорогами её конечностей. Она отталкивает существо и теряет опору, ботинки отрываются, но она не может толком оттолкнуться, и её конечности беспорядочно машут, она кувыркается в центре комнаты прямо перед этим существом, которое лениво тянет руку, переливающуюся под тканью костюма.

Мешнер в панике — он хочет броситься вперёд и схватить Зейн, но не может пошевелить ногами; страх и магнетизм парализуют его. Вместо этого Артифабиан прыгает, как порциид, на которого похож этот робот, и ударяет Зейн в грудь, отправляя её кувырком в воздух, странно медленно, потому что даже искусственный порциид весит гораздо меньше, чем человек.

На мгновение призрак в скафандре просто колышется, застыв на месте, но затем его собственные ботинки отсоединяются, и он поднимается в воздух, как выброшенная одежда. Часть этого старинного костюма выбрасывает струю затхлого газа, и он летит к ним с подводной медлительностью медузы, плывущей по течению.

— Вперёд! Мешнер, вперёд! — Зейн отталкивается от стены в направлении шлюза, но, конечно, двери не открываются быстро. Их создатели сделали их очень прочными, и их последующие осьминожьи хозяева только укрепили их. Нет быстрого выхода из этой камеры, потому что это тюрьма, и теперь они лицом к лицу с её заключённым.

Тем не менее Зейн пытается что-то предпринять, протискиваясь в узкую камеру с её неудобными, нечеловеческими органами управления. Треск связи с «Лайтфута» забивает все каналы, но Мешнер не в состоянии обращать на это внимание.

Скафандр приближается к нему, медленно скользя по камере. Шлем повёрнут к нему, но он не видит лица в его стеклянном иллюминаторе, только темноту. Он не может заставить свои ботинки отсоединиться должным образом. Он отступает назад, каждый шаг мучительно медленный; кошмар переходит в реальный мир.

Артифабиан прыгает снова, вцепляясь в дрожащую ногу скафандра и резко оттягивая её в сторону. Похоже, что целью было просто зафиксировать его там, подальше от уязвимых людей, но вместо этого хрупкая старая ткань костюма просто рвётся на колене, оставляя робота с одним ботинком, а остальная часть старинного костюма вращается, его разорванная нога извергает… жидкость.

Жидкая кровь — слово всплывает в голове у Мешнера, он не знает, откуда. Это маслянистое, тёмное вещество, комковатое, словно полное полусформированных сухожилий и тканей, сливающееся и вытекающее в центре комнаты.

На протяжении нескольких мгновений, пока Зейн кричит на него, оно бурлит и перестраивается, сворачиваясь в подобие человеческой фигуры. Перед ними лицо, безжизненные глаза смотрят сквозь Мешнера. Губы шевелятся, и он ужасно уверен, что слышит: Мы отправляемся в приключение.

Затем оно распадается на части, и эти части превращаются в другие живые существа: колючие, как ёж, выступы, дрожащие, незрелые ткани, хлысты, судорожно сокращающиеся амёбы, медузообразные формы с радиальной симметрией, цепляющиеся за застойный воздух и внезапно двигающиеся вперёд. Зейн кричит, чтобы он вошёл в шлюз, но Мешнер всё ещё шатается, делая шаг за шагом, как зомби.

Он чувствует удары в спину — мягкие, едва заметные. Что-то тёмное начинает медленно ползти по его забралу. Зейн всё ещё кричит на него — все кричат на него, — но он перестаёт двигаться. Его конечности скованы ужасом. Он видит, как всё это скапливается вокруг защёлки его шлема. Он видит, как это сливается, меняет форму, создаёт отростки, пока не превращается в пару рваных когтей, липких имитаций человеческих рук, соединённых у запястья, экспериментирующих с незнакомым механизмом, но учась, учась. С тыльной стороны одной из рук что-то закипает. Он видит, как там формируются и растворяются черты: глаз, рот. Мы отправляемся в приключение.