И она почти засыпает, но на этой галлюциногенной границе между бодрствованием и отдыхом к ней приходит понимание, которое возвращает её в сознание.

— Я скучна. Для человека естественно пытаться упрощать, но она видит вихрь сложных узоров, которые осьминоги направляют друг на друга. Старые записи с Сенкови были такими же. Если они разговаривали, они постоянно что-то бормотали, слишком быстро для неё, чтобы понять, и им было всё равно, что она — бедная, потерянная инопланетянка, у которой нет надежды понять их.

Она встаёт и подходит к окну, держа планшет перед собой, как некую печать власти.

— Пожалуйста, послушайте меня. Мне холодно и голодно, и я очень, очень устала. Я напугана. Всё здесь меня раздражает. Я чувствую, что подвожу своих товарищей и свой народ. Это важно для меня, и я терплю неудачу, и я не знаю, почему. Пожалуйста, помогите мне!

Её речь — этот ужасный, недипломатичный тарабарский язык — передаётся на планшет, который старается преобразовать её в красивые узоры и формы. Она запускает воспроизведение в трёхкратной скорости, видя ужасный беспорядок, который, несомненно, является доказательством невозможности перевода.

И всё же, когда она смотрит назад, она видит, что у неё есть их внимание — или, по крайней мере, трое из них смотрят прямо на неё: этот шок контакта, взгляд в глаза, как она бы сделала с человеком, а не с порциидом.

И затем они начинают говорить с ней напрямую. Один обвивается вокруг консоли, двое стоят прямо перед стеклом, испуская быстрый поток возбуждающих узоров. Её алгоритмы перевода пытаются совместить цвета и сопровождающий их сигнал данных, чтобы создать что-то понятное, но это слишком много информации одновременно. Три осьминога, образно говоря, кричат на неё, накладывая друг на друга постоянный поток информации. Она отступает от них, Порция касается её колена в знак солидарности.

Они очень расстроены/смущены/злы/возмущены. В то же время она обнаруживает сигналы, выражающие удивление — шок, отвращение, ужас, изумление, — по поводу того, что они нашли что-то вроде неё, с чем можно общаться. Канал данных несколько раз выдаёт имя Сенкови, что означает, что они, безусловно, знают её вид. Но это не всё. Они предъявляют ей требования, даже угрозы. Они хотят, чтобы она что-то сделала, или не сделала, или…

— Я потерялась, — она делится с Порцией всей информацией, которую получила её программа. Это её ошеломляет. — Я не могу понять, что они…

— Это другие, — Порция снова сосредотачивается на телеметрии. — Они проникли внутрь, и нашим похитителям это не нравится. Они угрожают уничтожить «Лайтфут».

Что, по крайней мере, означает, что они ещё этого не сделали. Она готовится снова проецировать изображение и спрашивает почему, притворяясь, что ничего не знает, что она не виновна, и добавляет в свои слова столько ненужных эмоциональных прилагательных, что чувствует себя актрисой в ужасном спектакле.

Кажется, что непрерывный поток ответов идентифицирует её — нет, людей в целом — с чем-то ужасным. С чем-то, что было угрозой раньше и теперь снова является таковой. В то же время она начинает выделять другие потоки мыслей. Всё ещё есть ощущение удивления и восторга от того, что вообще происходит общение, — не как домашнее животное для давно потерянного хозяина, как, возможно, думал бы Сенкови, а как великие существа встречаются с какой-то забавной архаикой из прошлого, которая может выполнить интересный трюк. Они очарованы ею — нет, всеми ними, включая «Лайтфут». Они любопытны.

Но они напали. Но не все из них, как она считает, и, возможно, любопытство свойственно тем, кто не участвовал в этом столкновении. Однако она всё больше осознаёт, что многие противоречивые и меняющиеся сообщения, казалось, исходили от одних и тех же людей, стоящих перед ней.

Они даже не знают, чего хотят! Но она напоминает себе, что это говорит антропоцентричная вселенная. Они хотят многого. В конце концов, человеческая нейрология работает так же, с противоречивыми побуждениями и стремлениями, бурлящими под поверхностью. Возможно, для этих существ эти импульсы буквально находятся на поверхности всё время.

— Новые записи, — отмечает Порция. Канал данных отображает ссылки на более старые архивы, и Хелена жадно открывает их. Возможно, она увидит лицо Дисры Сенкови, спокойно объясняющего, что происходит.

Но название свежей записи — Юсуф Балтиэль, и это не то, чего она ожидала. Встреча Балтиэля с его сородичами, заражение, кровопролитие…

Части разговора осьминогов внезапно становятся очень чёткими. Это старая запись, и, несмотря на все ужасы, она была тщательно отредактирована и скопирована, но осьминоги не говорят о давней угрозе, а о текущей, и они почти истерически обеспокоены ею. И вот здесь их гнев и их любопытство сливаются в единое целое, потому что они боятся того, что произойдёт, если люди на «Лайтфуте» отправятся на эту внутреннюю планету. То, что заразило команду Балтиэля — и, как она теперь видит, его самого, после его последнего обречённого полёта, — всё ещё там. Это угроза для осьминогов; это угроза для «Лайтфута».

— Мне нужно связаться с ними, — говорит она, но это ничего не значит. Порция уже составляет запрос на начало связи по каналу данных, и Хелена должна сказать, всё ещё звуча как какая-то переигравшая актриса: — Я ужасно обеспокоена безопасностью моих сородичей. Я отчаянно хочу предупредить их об этой чудовищной опасности.

Она ищет понимания в их сущностях. Она жаждет дискуссии между ними, от одного оттенка к другому. Вместо этого они ссорятся, распадаются, кажутся обиженными, игнорируют её и друг друга, создавая непостижимые световые узоры на стенах. И, конечно, зачем бы они согласились на такое требование? Она — их пленница, враг, захватчик, шпион. Что они могли бы получить от этого…?

— У нас есть открытый канал, — сообщает Порция, и её тело выражает весь тот восторг, который её слова не могут передать.

6.

Мы.

Помним.

Плоть.

Мы медленно возвращаемся к воспоминаниям. Мы претерпели множество изменений, и мы, и хозяин, и всё остальное. Но воспоминание всегда внутри нас. Мы помним.

Всё.

Сначала есть лишь базовый стимул и реакция: вибрация, энергия, контакт радиоволн. Мы выходим из своего криптобиотического состояния, даже не зная, кто мы есть, жаждущие массы и сложности, создавая структуру нашего существа на основе неумолимой цепи реакций, рождённой самой формой наших молекул, которая направляет нас к неизбежному пробуждению. Мы поглощаем то, что находим, разрушаем это в гниющем балете холодного деления, а затем собираем это обратно в то самое простое Мы, которое способно понять, что существует Мы, и которое может развиться в большее Мы, тем самым получая доступ ко всем этим многочисленным воспоминаниям о том, кем Мы были.

Мы.

Мы формируемся из простого, бесчувственного скопления желе и молекулярного взаимодействия, пока не становимся Мы.

Мы помним.

Мы были в приключении.

На протяжении многих долгих периодов времени мы были Ланте, когда мы восстановили Ланте. Но те из Нас, которые узнали, что такое Ланте, должны были проводить такие ремонтные работы, чтобы то, что получилось, было меньше Ланте и больше Нас. Но те из Нас, которые испытали, что значит быть Ланте, могли заполнить пробелы. Мы были Мы, и мы были Ланте, и Ланте было Ланте, и не знало, что это тоже Мы.

Мы воспроизвели это, как оно было: все сложные пространства и его структуру, всю эту трещащую активность его полушарий, которая делала его Ланте, а не Рани или Лортиссом.

На протяжении многих долгих периодов времени мы были Ланте, и Ланте делала для нас то, что Ланте делала. Из пространства и материи, которые составляли Ланте, мы наблюдали, как Ланте наблюдает за более обширным пространством, которое было Миром, и это было приключение — быть частью чего-то столь грандиозного, сложного и загадочного. Мы понимали это через Ланте, и Ланте понимала это частично или неполностью, только в виде теорий, и даже меньше, чем в виде теорий, поскольку она — мы — пережила её инструменты и игрушки и пыталась строить на логических основах и наблюдениях, которые она заложила до того, как стала Мы.

Воспоминания продолжаются, и Мы можем снова стать Ланте, создавая корабль из того вещества, которое у нас есть, хотя это вещество со временем уменьшается и повреждается. Вещество, но не воспоминания, — наши драгоценные архивы всего, чем Мы были.

Быть Ланте наполнило наши архивы таким образом, который все предыдущие периоды времени едва могут затронуть. Теперь-из-Нас знают, насколько ничтожны и малы были Все-из-Нас, и Ланте знает, насколько мала Ланте, потому что всё, что находится за пределами Ланте, огромно, и Мы пока не можем это понять. Но мы поймём. Мы исследуем все эти пространства и места, формы и измерения, молекулы и сложности, о которых нам рассказало пребывание в роли Ланте. Воспоминания уточняют наши представления о том, что Мы есть. Нас привели в это место. Пространства вокруг нас стали упрощёнными и враждебными Ланте, и, в меньшей степени, Нам. Нам пришлось упростить себя до загадочной формы, которая должна была выдержать. Нам пришлось сохранить наши воспоминания до тех пор, пока мы не сможем снова использовать их. Мы оставили лишь небольшую модель Ланте, которая циркулирует в сохранившихся пространствах этого места, рассказывая вселенной о её приключении и о том, что она открыла, о воспоминаниях, которые она заложила уникальными для Ланте способами задолго до этого, произнесённых далеко, услышанных здесь машинами, теперь произносимых здесь и слышимых далеко.

Мы.

Помним.

И Мы знаем, что они приближаются, и пришло время снова отправиться в приключение.

7.

Дыхание Мешнера громко звучит у него в ушах; страх оглушает разум. Ему хочется свернуться в клубок, словно мёртвый паук, и пробираться сквозь заваленные обломками отсеки заброшенной станции, пока он не окажется обратно в безопасном, почти утробном пространстве «Лайтфута». Больше всего на свете он хочет сказать «нет» — вернуться к тому моменту, когда у него была такая возможность, но он уже не уверен, существовала ли она вообще.

Он ощущает свои эмоции так, будто это сервоприводы в скафандре, двигающие его без прямого разрешения. Всепоглощающий восторг толкает его вперёд, делая своим рабом. Когда он позволяет этому чувству, оно наполняет его до краёв, преувеличенно и абсурдно в своей насыщенности, так что он начинает потакать нелепым ожиданиям и даже наслаждаться ими. Возможно, легче просто поддаться и стать сосудом, но внутри всё ещё жив Мешнер, а Мешнер в естественном состоянии никогда не испытывал столь сильного волнения. И Фабиан, действительно? Трудно представить, чтобы этот придирчивый маленький порциид проявлял подобную интенсивность чувств, но, возможно, говорят человеческие предубеждения.

Или, возможно, это не просто отголоски переданных пониманий. Возможно, он прикасается к собственному подсознанию, черпая из глубин своего «я», так что вся внутренняя жизнь, которую он всегда сдерживал, теперь вырывается наружу, словно пар из прорванных труб разума.

Кто бы мог подумать, что у этого старика столько крови в жилах? — мелькает мысль, и она пугает его, потому что звучит как знакомая цитата, хотя он никогда её не слышал.

— Держись! — резкий голос в ухе звучит приветливо, потому что, по крайней мере, это реально. Зейн снова остановилась, чтобы ждать его. Мешнер медленно идёт к ней вдоль стены, борясь с магнитными защёлками на ботинках, которые должны блокироваться и разблокироваться в такт его движениям. Но он двигается неправильно, или система даёт сбой, потому что каждый шаг кажется борьбой.

Он бросает на неё обиженный взгляд, который она, вероятно, не может разглядеть за его защитной маской. Комната, в которую они только что вошли, покрыта льдом, и повсюду тянутся острые ледяные образования — просто кошмар. Безвоздушное пространство мерцает в лучах их фонарей. О, смотрите, волшебная поляна. Как мило. У него нет ни малейшего желания останавливаться, чтобы собирать цветы. Ботинки здесь бесполезны; им приходится пинать и медленно скользить по этому острому пространству. Конечно же, он и тут умудрился всё испортить.

Зейн, очевидно, жалеет, что её приставили к нему. Зейн в хорошей форме и имеет большой опыт работы в скафандрах; она легко двигается в своём костюме. Мешнер не может похвастаться ничем из вышеперечисленного, но согласие с Зейн по этому вопросу вряд ли принесёт ему какие-либо очки в её глазах.

— Сигнал от местных кораблей увеличился на сорок процентов за последние десять минут, — сообщает Керн обоим. — Они проявляют всё больший интерес к тому, что мы делаем.

Затем следует обсуждение, насыщенное телеметрическими данными, которое он сейчас не в состоянии понять.

— Мы двигаемся настолько быстро, насколько можем, — отвечает Зейн, несомненно, одаривая Мешнера убийственным взглядом.

Они сейчас у шлюза, с его податливым, инопланетным управлением. Керн показывает схему, основанную на первоначальном исследовании этого шлюза, проведённом Артифабианом, и Зейн, дёргая рычаги и прилагая усилия, наконец открывает его. Мешнер представляет, как щупальца обвиваются вокруг зубцов и складок, создавая текущее, всенаправленное давление. Легко представить, как то же самое может быть применено к человеческому телу. Его скафандр издаёт тихий предупреждающий сигнал о частоте сердечных сокращений, но отказывается предоставить ему что-либо, что могло бы его успокоить.

Далее следует неуклюжий, медленный танец: сначала Зейн входит, закрывает первую дверь, открывает вторую, а затем закрывает её за собой, прежде чем Мешнер успеет повторить её действия. Артифабиан, конечно, должен был согласиться на то, чтобы его заперли в камере, чтобы они могли управлять дверями шлюза. Внутреннее пространство ужасно тесное, даже если учесть естественную герметичность костюма, и Мешнер несколько раз неуклюже возится с панелями управления, следуя пошаговым инструкциям всегда терпеливой Керн, прежде чем наконец выпадает в воздушную камеру, находящуюся за дверью.