— Порция, — говорит она, и паук поднимает свои пальпы в знак приветствия. — Мне придётся использовать часть моего программного обеспечения для перевода.

Левый пальп Порции вопросительно приподнимается: — Хм?

— Мне нужно перенастроить систему, чтобы она могла обрабатывать визуальную информацию, которую используют местные жители, чтобы получить хотя бы базовый перевод того, что они пытаются донести. И это будет чертовски сложно, откровенно говоря, потому что это не… дискретно. Я не думаю, что у них есть чёткие строительные блоки — это некий целостный образ, состоящий из цветов и текстур, передающий сложное сообщение. Я наблюдаю за человеком, который это создал, и он работал над этим десятилетиями, периодически, и я, кажется, пропустила часть, и я не думаю, что он смог достичь уровня взаимодействия с ними, достаточного для разговора.

Передние лапы Порции слегка приподнимаются, повторяя её демонстрацию угрозы, пока она обдумывает масштаб задачи. —Но ты можешь? — говорит она с большой верой в свою подругу.

— У меня есть то, чего у него не было, — говорит Хелена, пытаясь подражать оптимизму паука. — У меня есть их текущие коммуникации, двухканальные. Похоже, они нашли свой текущий способ общения спустя долгое время после того, как жил Сенкови, и это даёт мне представление об их коммуникациях, которого у него не было. Таким образом, я могу построить свою работу на его, и, возможно, мы сможем начать говорить. — Она искренне надеется на это, потому что она лингвист, и общение — это всё, что у неё есть.

Порция смотрит на неё достаточно долго, чтобы Хелена спросила: — Что?, — и паук делает небольшой, любопытный взмах своим телом.

— Ты очень веришь в способность коммуникаций решить нашу проблему. Что, если они будут более чем рады, чтобы мы остались здесь, независимо от того, говорим мы или нет?

— Мы не можем позволить себе верить в это, — говорит Хелена с отчаянной верой. — Но, как я уже говорила, мне нужно посвятить своё программное обеспечение этой задаче, что означает, что я не могу продолжать использовать его для перевода для тебя. Нам придётся полагаться на твоё.

Порция замирает, сначала просто думая, а затем Хелена интерпретирует её позу как смущение: слегка пригнувшись, надеясь остаться незамеченной.

— Я… перенастрою свою куртку и имплантаты, — неловко говорит Порция.

Хелена испытывает странное чувство предательства. Вы всё это время полагались на мой перевод? И да, она очень хотела поговорить с порциидой на её собственном языке, слушать её через перчатки. Но она предполагала, что Порция имеет возможность одновременно понимать людей. На мгновение она видит ситуацию с точки зрения паука. Конечно, люди приложат усилия, чтобы общаться с порциидой, чтобы изучить их язык и имитировать их сенсорные возможности, но зачем порцииде, хозяйке и правительнице мира Керн, тратить столько усилий на разговоры и слушание, как люди? Это печальная мысль, что даже Порция, возможно, не считает её равной, несмотря на годы, проведённые вместе. Эти два вида всё ещё строят этот мост между собой, нить за нитью, даже спустя два поколения.

И поэтому она обращается к другому мосту, который ей предстоит построить, опираясь на шаткие конструкции, заложенные много лет назад Дисрой Сенкови. Он был непредсказуемым исследователем: сосредоточенным и одержимым в одних сеансах, разочарованным в других, а между записями были долгие промежутки, когда он, очевидно, потерял волю к продолжению. Последовательности записей неполные, некоторые повреждены. Ей не хватает ключевых этапов, и ей приходится заполнять пробелы. Но у неё есть время.

Иногда есть еда: своего рода рыбная масса, которая кислая, но съедобная. Иногда свет тускнеет, хотя и не по какой-либо определённой схеме, которую она может обнаружить. В соседней камере одинокий осьминог подходит к окну, чтобы смотреть на неё, его цвета меняются от белого мела до пепла, но он не пытается сообщить ей что-либо.

Без Сенкови она бы никогда не добилась никакого прогресса. Способ общения осьминогов так же далёк от речи порциидов, как и от человеческой. Сенкови так и не смог его расшифровать, но он сделал записи, предварительные лексиконы и часы аудиозаписей. Она наблюдает за ним в аквариумах, как он парит рядом со своими собеседниками; она видит, как он работает в сухом помещении, возится с несколькими экранами и компьютерной системой, которая медленно выходила из строя как раз в тот момент, когда он работал. Она видит, как он сталкивается со своими ограничениями и не осознаёт этого: человек с непредсказуемым гением, пытающийся применить свой личный набор инструментов для решения проблемы, к которой он не был подготовлен. Сенкови был планетарным инженером, она понимает, и он стремился к жёстким решениям и точным ответам. Хелена, с другой стороны, — это лингвист, специалист по языкам нечеловеческих существ, — даже если у неё был опыт работы только с одним таким языком до сих пор. Она использует ту информацию, которая оказалась тупиком для Сенкови, и находит способ двигаться дальше.

Иногда в соседние отсеки проникают другие осьминоги, чтобы посмотреть на неё и Порцию. Она использует эту возможность, чтобы записывать их, наблюдая, как их кожа переливается и играет цветами. Узоры распространяются от одного осьминога к другому, мутируют, меняются; они постоянно общаются или, возможно, выражают эмоции. Они часто прикасаются друг к другу, и иногда внезапно начинается то, что выглядит как драка, — однажды осьминог даже теряет руку в такой схватке, — но она начинает думать, что это является неотъемлемой частью их стратегии общения. Она делает заметки, наблюдая за ними, так же как они наблюдают за ней.

«Одинокая, бледная осьминога содержится отдельно», — отмечает она, — «и я всё больше уверена, что это их бывший посол, заражённый контактом с инопланетянами». Её собственная кожа нерешительно мерцает, когда появляются её сородичи, и она видит взаимодействие между ней и ними, но также замечает явное отчуждение в том, как они реагируют на неё, — как люди отворачиваются. Взаимодействие внутри группы гораздо более динамично, чем взаимодействие между ними и одиночкой. И тем не менее они всё ещё общаются с ней, даже игнорируя её. Это заставляет её всё больше убеждаться в том, что она наблюдает нечто большее, чем просто общение, и напоминает ей о двухканальных передачах, которые эти существа используют.

Она спит, Порция и она заботятся друг о друге и дежурят. Они едят скучную пасту с запахом рыбы, которую небрежно выдавливают в их камеру. Она работает вместе с давно умершим Дисрой Сенкови, переживая его настроения и отчаяние, его моменты безумной активности, моменты психологического упадка, когда он бросал свои исследования и записи, чтобы накормить чёрную собаку, которая постоянно его преследовала.

Он прожил долгую жизнь, в одиночестве, — понимает она. — Он потратил полжизни, пытаясь установить контакт со своими творениями, потому что в его вселенной не было никого, с кем он мог бы поговорить. И он был так близок, разработал способ обмена данными и информацией, но так и не установил этой эмоциональной связи. Она думает о себе и Порции, о том, как она может распознавать настроения паука, даже если это не совсем человеческие настроения; и, наоборот, она надеется. — Мне очень повезло, — вот что я думаю.

И затем она находит один длинный фрагмент, в котором Сенкови рассказывает шутку осьминогу. Это не очень хорошая шутка; на самом деле ужасная. Но он считает её очень смешной, находясь в определённой фазе своего эмоционального цикла, и она наблюдает, как кожа головоногого моллюска медленно меняет цвет и форму, а затем начинает быстро мерцать и танцевать. Смех? Нет, смех — это человеческое явление. Помимо простого понимания физических комических ситуаций, пауки не считают человеческий юмор смешным, так же как Порция однажды попыталась описать сложное социальное взаимодействие, которое она, очевидно, считала… чем-то, каким-то словом, которого у Хелены не было, и эмоциональное воздействие которого было совершенно вне её досягаемости. Итак, вот бедный Дисра Сенкови, человек, которому уже сто лет и который умер много тысяч лет назад, рассказывает шутки морским обитателям и получает ответ.

И эта реакция доставляет ему удовольствие. Он продолжает и продолжает, приводя каламбуры, игру слов и двусмысленности, почти раскатывая живот от смеха, а осьминог переливается яркими, дневными цветами, цепляясь за стекло аквариума и с восхищением наблюдая за стареющим комиком.

К тому времени заметки Хелены будут вполне достаточными. Она сможет понять то, чего Сенкови никогда не знал. Осьминог не понял шутку, но он понял, что его создатель счастлив. Счастье — это, возможно, универсальное чувство; или, по крайней мере, осьминог видел это в этом хохочущем лице и соотносил это с собственным состоянием. Осьминог знал, что его создатель счастлив, и он любил его, ценил его или чувствовал что-то настолько сильно, что его счастье было важно для него. И это само по себе чудо; это величайшее достижение, которое Сенкови никогда не осознал: что его создания способны сопереживать, применять теорию разума к существам, совершенно отличным от них самих, быть достаточно великодушными, чтобы радоваться тому, что кто-то другой смеётся, даже если они не понимают шутку.

Она долго наблюдает за ними, а затем выключает записи, позволяя данным оставаться неиспользованными. Она сидит, обхватив колени руками, и смотрит на одинокого серого осьминога в соседней камере и чувствует невыразимую грусть.

Наконец она чувствует лёгкое прикосновение к нижней части спины — одна из пальп осторожно касается её. Порция тоже понимает человеческие эмоции. Грусть — это, возможно, ещё одно универсальное чувство, даже если разные стимулы вызывают её.

— Он был таким одиноким, — шепчет Хелена, надеясь, что у порцииды настроено программное обеспечение для перевода.

Снова это ласковое прикосновение. Хелена знает, что эмоциональная травма хуже для людей. Порцииды тоже её чувствуют: для них наиболее распространены шок или возбуждение. Мозги порциидов более однородны; у них больше общего опыта друг с другом, чем у людей, и поэтому они легче сопереживают травмам друг друга, чем каждый из них становится одиноким узником своего опыта, как это часто бывает у людей.

Хелена задумывается, лучше или хуже живётся осьминогам. Кроме того, они, конечно, всегда выставляют свои сердца напоказ. Возможно, просто не существует такого понятия, как личная травма, и, следовательно, нет стигмы, связанной с ней. Возможно, они живут своей жизнью, как герои и героини оперы, транслируя величие своих меланхолий и гнева всем, кто находится в поле зрения. Думая о несчастном Сенкови, этот вариант кажется ей вполне здоровым.

И однажды, после того как она опустила своё ведро в колодец Сенкови и услышала, как оно ударилось о сухое дно, она поняла, что готова так, как никогда раньше. Когда маленький парламент моллюсков прибывает, чтобы внимательно изучить её и Порцию, она готова. Она берёт свой планшет, который теперь настроен для кодирования и декодирования как можно большего объёма осьминожьей коммуникации, которую она поняла (очень мало, даже сейчас), и смело демонстрирует его им, надеясь, что она говорит здравствуйте.

4.

Никаких вестей от Хелены, никаких передач от местных жителей, никаких требований выкупа или угроз. Или, скорее, много случайных передач, если кто-то решит направить приёмники в их мир, но ничего, что было бы адресовано «Лайтфуту». Также нет никаких коммуникаций с «Вояджером», который всё ещё скрывается на случай, если ксенофобия водной цивилизации здесь окажется непреодолимой. И Фабиан испытывает неприятное чувство, что где-то таймер неумолимо отсчитывает время. Местные жители технологически развиты и подвержены непредсказуемым приступам паранойи. Где-то осьминожьи глаза будут прочёсывать дальние уголки их солнечной системы в поисках потенциальной угрозы. Это то, что Фабиан сделал бы, в конце концов. Он может только предположить, что эти сердитые моллюски обладают хотя бы таким же здравым смыслом, как самка вида порциидов.

Всё это вызывает у Фабиана сильный гнев — эмоцию, которую он не проявляет ни в движениях, ни в шагах. Не подобает самцам-паукам проявлять такую бурю эмоций, как это могли бы делать самки. От него ожидают кротости и уважения, и это иногда разъедает его изнутри, как паразитическая личинка.

Миссия «Вояджер» позволила ему вырваться из-под влияния некоторых особенно влиятельных женщин в его исследовательском центре, которые без зазрения совести присваивали бы заслуги за его исследования, — это не обязательно было бы кражей, скорее, своего рода интеллектуальным правом собственности: всё, что он создавал, очевидно, было бы продуктом самого исследовательского центра, а Фабиан был бы лишь посредником. После этого, когда его работа находилась на грани успеха, но не достигала его, все эти вылазки на борту «Лайтфута» произошли в самый неподходящий момент. Он испытывает неприязнь к риску, потому что, если есть одна черта, которую Фабиан полностью разделяет, это уважение к целостной внешней оболочке. Он испытывает неприязнь к перерывам. Он особенно возмущён тем, что именно сейчас, когда прогресс достигнут, его приходится прерывать. Почему это не произошло раньше, когда у них была возможность сосредоточиться на этом?

Он также начинает испытывать неприязнь к Мешнеру, или, по крайней мере, к его слабостям. Люди должны быть сильными. Как они вообще могут быть не сильными? Они огромные, и у них есть эта абсурдно чрезмерно развитая иммунная система, из-за которой он задаётся вопросом, как вообще кто-либо из них может заболеть. Однако Мешнер нездоров, и месяцы интенсивных исследований в межпланетном путешествии, проведённые в замкнутом пространстве на борту «Лайтфута», не улучшают его состояние. Фабиан немало размышлял о том, насколько его исследования (их, когда речь идёт о негативных аспектах, мои, когда речь идёт о позитивных) виноваты в этом, и настойчиво убеждает себя, что это лишь немного, и что другие факторы, находящиеся вне его контроля, виноваты больше. И он почти достиг цели. Ему осталось совсем немного, и Фабиан сможет счастливо передать свои открытия будущим поколениям. Однако эти открытия останутся на борту корабля вместе с Фабианом на неопределённый срок и могут погибнуть в результате взрыва в вакууме космоса вместе с ним. Он особенно возмущён этим.