Большие фрагменты информации постепенно складываются в её голове, но некоторые из них явно не имеют значения или даже являются выдумками, и ей трудно определить, насколько важны те или иные воспоминания. Это приводит к новой, фрагментарной последовательности сновидений, в которой она пробивается сквозь повреждённый архив файлов, пытаясь восстановить свой разум из содержимого этого архива, и постоянно обнаруживает, что важные связующие фрагменты данных отсутствуют, неправильно классифицированы или преобразованы в бессмыслицу. Сами данные существуют только в виде эмоциональной или сенсорной информации, что кажется невероятно важным, но также является распространённой чертой её обычных сновидений, что ещё больше запутывает её: что происходит сейчас, а что произошло в прошлом? Однако к этому моменту ясность сознания начинает возвращаться, и она понимает, что всё это упражнение — лишь возможность дать волю своему воображению, чтобы оно бегало и создавало проблемы. Благодаря многолетнему опыту она настаивает на том, чтобы воспринимать данные файлов в виде читаемых символов, задействуя части мозга, несовместимые со сновидениями, и возвращая себя в состояние бодрствования. Она снова открывает глаза — чтобы на этот раз оставаться бодрствующей — и чувствует, что странные элементы сна всё ещё цепляются за неё, словно эта огромная база данных всё ещё висит в её сознании, ожидая, пока она её каталогизирует.

Она находится в комнате, сделанной из металла и прозрачного пластика. Сначала трудно определить её размеры, потому что три стены — это окна, выходящие на другие, похожие камеры, за исключением того, что в тех камерах пол усыпан тем, что выглядит как странно сформированные обломки. И освещение там необычное: одна стена имеет гнетущий сине-фиолетовый оттенок, две другие — ярко-сине-золотые, словно освещённые невидимым солнцем, пробивающимся сквозь…

Воду. И у неё всё на месте, весь контекст, потому что она всё ещё в основном в скафандре, который Керн подготовила для работы в воде. Она и Порция…

Она оглядывается, уже ругая себя. Порция позади неё — у неё на спине и почти полностью в скафандре. Когда Хелена смотрит, кончик одной ноги подёргивается.

Она быстро проверяет состояние своих перчаток, убеждаясь, что они не повреждены, и прикладывает одну из них к животу Порции — точнее, к боковой поверхности, а не к открытой нижней части, потому что основные нервы Порции проходят вдоль живота, и их не стоит трогать. Она посылает несколько тестовых вибраций, но не получает ответа, хотя спина — не лучшее место для приёма и передачи сообщений. Наконец Хелена пытается установить прямой контакт, от импланта к импланту, и получает подтверждение, за которым следуют медицинские диагностические данные. Порция в сознании, но ей очень трудно вернуть контроль над своим телом. Холод сказался на ней сильнее, чем на Хелене, и, по её мнению, она могла повредить несколько суставов ног. Замерзание вызвало разрушительное расширение внутри полости её тела, и, вероятно, у неё будут долгосрочные повреждения органов, которые потребуют ремонта или замены, если представится такая возможность. То есть если они когда-нибудь вернутся на «Вояджер». Хелена знает, потому что — конечно — они находятся в плену у местных жителей, осьминогов, или чего-то ещё.

С разрешения Порции она подключается к системам костюма своей коллеги и включает ускоренный обогрев, который, как она надеется, поможет пауку быстрее восстановиться. Она думает, что могла бы запросить медицинскую помощь, но у неё есть твёрдое подозрение, что их похитители не знают, что делать с человеком, не говоря уже о Порции.

Тем не менее инстинктивная реакция — запросить помощь у местной системы. Она может делать это с семнадцати лет, когда ей были имплантированы базовые устройства, которые в течение пяти лет станут универсальными для людей. Всегда была какая-то система, готовая к приёму сигнала, — будь то порциидская архитектура, самодельная человеческая электроника или превосходные гибриды, отщеплённые от самой Керн.

Она слышит ответный сигнал. Вздрагивает от удивления и чуть не ударяет Порцию локтем в цефалоторакс. Что-то услышало её, что-то странно знакомое. Это немного похоже на взаимодействие со старыми системами «Гильгамеша», немного похоже на попытку понять смысл, исходящий от низкоуровневого узла Керн, который на самом деле не хочет с вами разговаривать. Что-то там есть, что принимает сигнал.

Порция дрожит, её ноги напрягаются и сжимаются, и она отправляет Хелене просьбу о помощи. Зная свою подругу, Хелена понимает, сколько это ей стоит. Порция всегда была движущей силой в их отношениях, она всегда преодолевала трудности в обществе пауков и тянула за собой своего человеческого компаньона. Хелена подходит и изо всех сил пытается выпрямить паука, переворачивая его на ноги с четвёртой попытки и при этом израсходовав всю свою оставшуюся энергию. Порция стоит, дрожа и непроизвольно дёргаясь, пытаясь вернуть контроль над своими конечностями.

Наблюдая за ней, паук наконец выбирается, хотя несколько невнятных движений теряются в системе перевода Хелены. Дрожащие придатки описывают направление: одно из соседних помещений.

Хелена смотрит, но не видит, смотрит снова и снова, и только потом понимает, что часть этого странного, похожего на бетон нагромождения, прижатого к окну, на самом деле является осьминогом, а его кожа имеет цвет и текстуру материала, к которому он прилип.

Она судорожно ищет свою доску, находит её на полу — целую. Что она может сказать? Функционально ничего полезного, но она выбирает несколько цветов, которые, как она надеется, будут дружелюбными, и показывает их этому существу.

Один выпяченный глаз смотрит на неё издалека, а затем тело существа медленно меняет свой серый цвет на лимонно-розовый, близкий к тем цветам, которые она выбрала. Расцветание оттенков гипнотично — оно возникает незаметно по всему телу, а затем постепенно возвращается к монохромной маскировке.

Это наблюдатель, или это такой же заключённый? Она вспоминает дипломата, который пришёл к ним, и его внезапную попытку побега. Удалось ли ему сбежать? Она думала, что нет, поэтому, возможно, он теперь их сосед по камерам.

Карантин.

Она снова надевает свой костюм и делает всё возможное с внутренними обогревателями. В комнате всё ещё очень холодно, но, по крайней мере, батареи Хелены и Порции, похоже… полны. Это неожиданно. Встроенные часы показывают, что они находятся здесь уже несколько дней, вероятно, в состоянии комы, пока местные жители не решили пробудить их. Она просматривает журналы, беспокоясь, что показания могут быть повреждены и она может внезапно потерять всю мощность.

— У нас есть поле для зарядки, — запинается Порция, продолжая свои расспросы. — Кто-то крикнул, получил дистанционную подзарядку. Протоколы, как во времена Старой Империи.

— Достаточно, чтобы быть совместимым, — соглашается Хелена. В ней поднимается волна возбуждения, оптимизм, который она бы не ожидала испытать всего пять минут назад, учитывая их ситуацию. Она следует за той связью, которую обнаружила ранее, ожидая, что её остановят протоколы безопасности или просто проигнорируют. Сначала она ничего не получает: система достаточно знакома, чтобы распознать её попытку подключения, но не более того. Она пытается получить доступ на разных уровнях, упрощая свои запросы, пока не начинает выполнять те же самые технические запросы, которые обычно используются только в самых критических ситуациях.

Ощущение такое, будто она проталкивается в уже открытую дверь. Внезапно перед ней открывается огромная информационная структура, настолько обширная, что её собственные ограниченные системы могут обрабатывать только небольшие её фрагменты, расположенные в странных скоплениях и сочетаниях данных. Практически всё непонятно — числа и данные, лишённые какого-либо контекста или знакомых форматов. И всё же она продолжает углубляться, пытаясь заставить эту систему предоставить ей какую-либо осмысленную информацию, отправляя ей древние протоколы, которые порцииды — через Керн — до сих пор используют, в надежде, что они что-то ей ответят. Она использует всё, что у неё есть, а в её случае это в основном результат работы её программного обеспечения для перевода. «У вас есть что-то подобное?» — спрашивает она систему. «А как насчёт этого?» Она чувствует, что пробирается сквозь какие-то огромные, бесконечные, опасные руины в поисках дверей, которые могли бы подойти к ключам, предоставленным ей случайностью.

И одна такая дверь находится: какой-то фрагмент её программы интерпретации внезапно принимается хост-системой, распознаётся и идентифицируется, и она видит, как открываются двери, как высыпается содержимое архивов, и её охватывает такой объём информации, что ей приходится откатываться назад, слой за слоем, всё дальше и дальше от сути, чтобы понять, на что она наткнулась.

Всё организовано по сложной системе заголовков, и большинство из них непонятны ей: данные, предназначенные не для человеческой классификации. Однако глубоко под этими слоями она обнаруживает имя, вполне человеческое имя: Дисра Сенкови.

2.

Аврана Керн обладает лишь ограниченными и искусственными эмоциональными реакциями, будучи мёртвой и компьютером, состоящим как минимум частично из муравьёв. Она размышляет: обладают ли муравьи эмоциональными реакциями? Вероятно, они слишком просты, чтобы испытывать что-либо большее, чем примитивные реакции на опасность, борьбу и боль. Их мир ограничен внутренней структурой колонии и более глубокой структурой, определяющей поведение, на которое порцииды их обучили. Они не знают, что являются основой для более сложного разума, так же как клетки тела порциидов или человека.

Она также задаётся вопросом, могут ли более сложные экземпляры Керн имитировать реакции, выходящие за рамки чисто интеллектуальных. В конце концов, они сложнее, чем она, и обладают большей вычислительной мощностью. Однако если это так, у неё нет воспоминаний об этом.

Неожиданно, из самых глубоких и повреждённых хранилищ её памяти, всплывает воспоминание: мнение профессора Дугласа Хаффмейера о том, была ли живая, прототипная Аврана Керн способна на эмоциональные реакции. Раздражённая, она удаляет его и любые другие упоминания об обиженном Хаффмейере, даже собственное удовлетворение от того, что она так убедительно пережила его.

У неё есть записи о том, что она пережила, когда использовала имплантаты Мешнера, и, непреднамеренно, другие аспекты его неврологии. Она не может это оценить: для воспроизведения этих записей на каком-либо значимом уровне потребовался бы доступ к исходной архитектуре, то есть к самому Мешнеру, и она ещё не использовала эту связь. Она внимательно следит за ним, и бесспорно, что он претерпел некоторые изменения в головном мозге, которые, если бы она не откладывала более честную оценку в подпрограмму, она бы охарактеризовала как повреждение. В то же время сам Мешнер, по-видимому, практически не изменился с точки зрения личности. Даже сейчас он сговорился с Фабианом о том, что, как считает этот мужчина-порциид, является закрытым каналом связи через автоматизированное устройство — Артифабиана. Тема их разговора, конечно, имплантаты и их исследования. Керн намерена быть невидимым наблюдателем — внутренним наблюдателем, внутри черепа Мешнера, — когда они возобновят свои исследования.

Проблема Керн заключается в следующем: она не знает, чего ей не хватает, поскольку не может испытать это сама. Одновременно она очень осознаёт отсутствие этого. Её мир расширился, а теперь он снова находится в привычных рамках. Она даже не может привыкнуть к этому опыту, потому что он ей настолько всесторонне недоступен.

Виола и Зейн, будучи членами экипажа с наибольшим авторитетом и интеллектуальными способностями, уже некоторое время периодически обсуждают плюсы и минусы внутренней планеты и её сигнала. Идея о том, что этот контакт, созданный человеком, может послужить рычагом воздействия на местных осьминогов и, следовательно, способом вернуть то, что можно спасти из Хелены и Порции, по-прежнему является наиболее вероятным вариантом. Керн время от времени высказывается, чтобы поддержать их. Она осознаёт, что поступает нечестно, делая это, не потому что не согласна с таким подходом, а потому что у неё есть собственные, скрытые мотивы. Она хочет встретиться с тем, кто отправляет этот сигнал. Она хочет — или, по крайней мере, выстроила гипотезу, которой придаёт чрезмерное значение, — чтобы это было что-то вроде неё, или того, кем она была. Она понимает, что манипулирует своими собственными расчётами, чтобы получить желаемый ответ. В то же время это именно тот ответ, который она хочет, и поэтому она соглашается проигнорировать собственное искажение цифр, но только в этот раз.

В прошлом, когда она была смесью органического сознания и искусственной личности, она справлялась с противоречивыми мотивами, разделяя свой разум на совершенно отдельные фрагменты, каждый из которых имел острые края, чтобы терзать друг друга. Энтомологические вычислительные возможности порциидов обеспечивают огромную вычислительную мощность, идеально подходящую для одновременной обработки даже противоречивых расчётов. Она может поддерживать две противоположные точки зрения без логических трудностей, до тех пор пока ей не нужно будет одновременно предпринять два конфликтующих действия, после чего волновой коллапс приводит к тому, что идеологический кот либо жив, либо мёртв. И она знает, что в этот момент она предпримет действие, которое лучше всего послужит кораблю и его экипажу. Тем не менее мысленный эксперимент оказывается неотразимым: что, если бы у меня была возможность сделать это для себя? Что, если бы обстоятельства сложились таким образом, что я могла бы достичь своих личных целей, не ставя под угрозу общие задачи? И неизбежные последующие расчёты: как можно было бы изменить эти обстоятельства, и как именно?

Таким образом, её решения здесь, которые, несомненно, окажут огромное влияние на экипаж, если она зашла слишком далеко. На каком-то уровне Керн осознаёт, что у неё есть проблема. Она не повреждена, несмотря на сражения, но её моменты расширенных возможностей в ментальном пространстве Мешнера заставили её почувствовать, что то, что у неё осталось сейчас, является неполным и дисфункциональным. Части её постоянно стремятся к связям, которые она помнит. Она хочет быть более полной личностью, она хочет установить связь с этой далёкой сигнальщицей Эрмой Ланте; теперь две разные сущности слились воедино из-за циркулирующих подпрограмм, которыми она заполняет свой разум. Я хочу быть больше.