Сенкови боролся с барьерами, которые Балтиэль так легко создал в системе, но он смутно осознавал, что фраза Мы всегда знали должна была иметь свои корни в знаниях его человеческого прототипа, потому что он никогда раньше не сталкивался с таким ограничением. Этот негодяй ничего не сказал. Сенкови знал, что в конечном итоге он сможет преодолеть это. По его скромной оценке, он теперь был самым умным существом во вселенной. Но время. Он проверил скорость приближения шаттла. Это измерялось в часах. У него было несколько часов? Он запустил дюжину алгоритмов, чтобы взломать коды, но теперь, вернувшись к ним, он обнаружил, что они разобраны на части, а Балтиэль, словно, прогуливаясь по пляжу, разрушал его замки из песка один за другим. В отчаянии он расширил зону действия своей системы связи, включив в нее планету, находящуюся внизу, потому что самое малое, что он мог сделать, это предупредить свое творение о том, что надвигается Армагеддон. Он пометил шаттл для них, используя как можно больше символов, обозначающих опасность. Не приближайтесь, хищник, монстр, опасность, избегайте, бегите. Но, конечно, то, что надвигалось, было чем-то, чего нельзя было избежать, по крайней мере, не надолго. Все, над чем он так усердно работал, все будущее, которое он строил, должно было исчезнуть.
– Я не знаю, к кому я обращаюсь, – отправил он сообщение шаттлу. – Если Юсуф каким-то образом находится там, пожалуйста, не делайте этого. Возьмите Нод, это ваш мир. Стройте там, развивайтесь там, пожалуйста. Но не приходите и не разрушайте то, что я здесь создал.
Он обнаружил в себе странную чистоту, на этом позднем этапе. Его мысли, его страхи, были все направлены на зарождающуюся культуру в морях Дамаска, а не на него самого.
– Или возьмите меня, возьмите этот проклятый корабль, увезите его, просто оставьте планету в покое. И если я разговариваю с… если это не Юсуф, или если там есть что-то еще, что может понять меня через мозг Юсуфа, тогда… что вы хотите? Что я могу вам дать, чтобы вы оставили нас в покое?
– Что должно быть разрушено? – раздался тихий, разумный голос Балтиэля. – Мы обнаружили такие огромные просторы в этих кораблях, но внутри них – еще большее пространство.
– Что? Что вы имеете в виду?
Сенкови фактически остановил работу над кодами, чтобы попытаться понять, что ему говорят.
– Более обширное пространство внутри…
Он почувствовал головокружение, как будто искусственная гравитация вращения корабля внезапно сместилась к стене. Инфекция проникла в экипаж обитаемого модуля, которая ранее была паразитической по отношению к жизни Нода, как эти несчастные черепахи. Она нашла способ адаптироваться к своей новой, чуждой среде. Она нашла мозг – он помнил это из заметок Ланте о Лортиссе. И каким-то образом она проникла в человеческий когнитивный процесс, способная влиять на него и изменять его, а также, возможно, получать информацию. Что бы она поняла? Космос, межзвездные путешествия, история человеческой цивилизации – более обширное пространство.
– Мы не можем быть ограничены сейчас, когда мы знаем, что означает это обширное пространство, – сказал Балтиэль. – Мы знаем, что вы это понимаете. Почему бы вы тогда не перешли со своего родного корабля, чтобы обитать в этих далеких просторах?
Его интонация постоянно менялась и скакала: то четкая и лаконичная, как у Юсуфа Балтиэля, то дрожащая от странных напряжений и хриплости, когда его управляющий организм формировал новые концепции в человеческие слова.
Сенкови снова запустил своих виртуальных агентов, пытаясь скрыть их следы и наблюдая, как Балтиэль выслеживает их. И это был он, или они использовали эту часть его. Запасы веры Сенкови были уже на пределе, но он не мог поверить в какое-то инопланетное сознание, которое могло рыться в разуме Балтиэля и использовать его знания и навыки без участия собственного суждения этого человека. Это был Балтиэль, Верховный Командующий Эгейского флота, за исключением того, что его разум танцевал под мелодию нового хозяина. Что это значит – быть им? Он даже знает об этом? Он счастлив? И, мрачное продолжение этих мыслей: я думаю, я скоро узнаю.
– Просто корабль, а не планету, пожалуйста, – прошептал он, но Балтиэль – тот Балтиэль, чей лик он видел на экране – не отреагировал.
Он проверял наличие сигналов из Дамаска, но колонии осьминогов редко связывались с ним напрямую. Он помещал идеи и информацию в их общее виртуальное пространство, и они использовали эти данные так, как это диктовали их собственные странные процессы мышления. Он давно отказался от попыток обучать и ограничивать их, и после этого все стало работать гораздо более гладко. Каждое поколение было более изобретательным и находчивым в своей адаптации технологий, которые он им предоставил. Недавно он заметил признаки того, что они воспроизводят машины, которых у них недостаточно (или решили по своим неизвестным причинам, что им нужно больше). Они перепрограммировали часть заводского оборудования для производства деталей и собирали их в новых комбинациях. Он часто не представлял, что они строят, и теперь он никогда не узнает. Они находятся на грани того, чтобы самим определять свою судьбу, и им не будет предоставлена такая возможность.
Иногда они связывались с ним, некоторые из них. Около дюжины, по всей планете, отправляли ему сообщения. Не молитвы, конечно. Определенно не технические отчеты или что-то настолько понятное. Это были узоры, которые менялись и танцевали, изменяя оттенки и формы с такой плавностью, что это вызывало у него головокружение. Некоторые из них были помечены кодами ошибок и наборами данных, идентификационными маркерами, кодами доступа. У него было впечатление, что они пытались сделать свои послания понятными для человека, но пропасть между его вытянутыми пальцами и их щупальцами была просто слишком велика.
Он задумался, не посылают ли они ему стихи.
Теперь он просмотрел данные из Дамаска, чтобы узнать, не получил ли он последние сообщения от своего обреченного народа. Они продолжали работать – все машины на планете усердно сообщали ему о нестандартных способах их использования, даже те, что находились на орбите.
Даже те, что находились на орбите.
Он позволял своим запросам скользить поверх данных, не углубляясь в них, потому что Балтиэль все еще был в системе, и Сенкови внезапно почувствовал себя как будто в старом доме с убийцей, стараясь не дышать и прислушиваясь к роковому скрипу половицы. Балтиэль, конечно, не отрезал его от планеты. Балтиэль на самом деле не заботился об осьминогах и о том, что они делают. И если Балтиэль это проигнорирует, то это гибридное существо, сидящее у него в голове, тоже это сделает.
Сенкови снова пропустил свой сканер мимо тех же точек, загружая огромный объем данных, чтобы скрыть эту одну острую иголку. Он следовал логике того, что мог видеть, проводил некоторые расчеты в уме, и, в остальном, решил, что ему придется доверять видению Пола и других осьминогов.
– Балтиэль. Юсуф, – сказал он по линии связи к шаттлу. – Вы там, действительно? Есть ли что-то из вас, что слышит это?
– Конечно, мы знаем вас, Дисра. Мы – это все знания и память и информация о нас самих, ваш хороший друг, но в большем объеме, с более широким пониманием.
Знает ли оно, что такое личность? Это присутствует в воспоминаниях Юсуфа, в его отношениях со мной и другими, в его мнениях о нас, в его странностях. Но, возможно, для него это просто неэффективные недостатки.
– Мы рады, что вы приняли это, – добавил Балтиэль, и Сенкови понял, что давно перестал пытаться взломать командные коды. Он позволил этой сущности Балтиэля делать собственные выводы и просто наблюдал за движением огромных форм вокруг Дамаска, делая выводы об их перемещениях по теням, которые они отбрасывали в данных.
Орбитальные зеркала, все они: они были построены вокруг планеты, чтобы фокусировать солнечный свет в ранние дни, это свет направлялся на смог вулканических и микробиологических выбросов, и, в итоге, возникал парниковый эффект который и оживлял планету. Позже их перевезли на орбиту Дамаска, чтобы разрушать лед в ключевых районах, запуская цепные реакции потепления и течений, перемешивая океаны, насыщая кислородом. Еще через десятилетие их, вероятно, бы разобрали, так как они стали бы ненужными. В конце концов, цель терраформирования – создать что-то стабильное, что не нуждается в таких игрушках.
Теперь они совершали медленный и величественный танец, меняя свое положение, собирая солнечный свет в своих серебристых руках и фокусируя этот свет и тепло в одной точке, обжигающей до предела. Они напрягались, концентрировались, создавая достаточно тепла, чтобы растопить ледниковый период в узком районе траектории шаттла. Сенкови никогда не мог и представить, что такое возможно, но новые правители Дамаска увидели его гордиев узел и нашли способ разрезать его.
Точка фокусировки, естественно, находилась недалеко от планеты. Расчеты были неточными, даже поспешными, если осьминоги чувствовали спешку так же, как человек. Сенкови наблюдал, как шаттл, не подозревая об опасности, входил в зону поражения и принимал на себя всю мощь солнечной системы, усиленную многократно, пока даже защитные пластины не начали отслаиваться, как обожженная кожа, пока реактор не раскололся, и взрывная сила не выбросила шаттл из ровной траектории, которую он пытался соблюдать, пока содержимое отсека экипажа, несомненно, не закипело, как испорченный суп.
Затем шаттл, резко снижаясь, вонзился, как раскаленный метеорит, в атмосферу и горел до самого столкновения с морем.
Хелена видит во сне своего деда.
Он был суровым стариком — именно так она его помнит. Он был одним из самых старых на корабле «Гильгамеш» как по прожитым годам, так и, что особенно важно, по объективному времени, прошедшему с его рождения. Он помнил Старую Землю, как почти никто другой, — не Старую-Старую Землю Керн, а её руины, из которых вторая человеческая цивилизация выкарабкалась, когда не было другого выхода, кроме голода и болезней.
Он был суровым стариком и пережил многих своих младших коллег из того самого первого поколения. После того как старик Карст погиб в результате несчастного случая в космосе, Витас так и не смог приспособиться к новым хозяевам, и многие другие ушли из жизни, дедушка просто держался, становясь всё более и более древним, а следующее поколение — и даже поколение после него, собственное поколение Хелены — смотрело на него как на своего рода живой памятник. Помимо собственных рассказов о том, как всё было, он был последней связью с Исо Лейн, которая привела людей туда, где они наконец смогли стать людьми.
Но в последние годы дедушка сильно изменился. Хелена помнила, что, когда ей было, наверное, пять или шесть лет, он просыпался с криками и воплями, в состоянии глубокой печали, сотрясая стены тростью Лейна. Зимы усугубляли это состояние: не только ощущение близости смерти, которое холод всегда приносит старикам, но и собственные воспоминания дедушки о ледяных пробуждениях прошлого. И в его возрасте даже экватор ночью казался слишком холодным. Она помнила его рассказы — или, возможно, она вспоминала записи, на которых он их рассказывал, или даже записи из архивов «Гиль», сделанные в то время, когда он был моложе и всё ещё находился в космосе. Его жизнь была отмечена ужасными пробуждениями — как во время, так и после криосна, — пока корабль-ковчег совершал своё многовековое путешествие. Каждый раз он оказывался в другом времени, в другом мире, менее пригодном для жизни человека. Это было причиной кошмаров: не сам холод, который был лишь триггером, и даже не то, что он мог не проснуться, хотя это была вполне реальная возможность из-за неисправной системы жизнеобеспечения «Гильгамеша». Он боялся снова проснуться в мире, который не понимал, где все остальные успели продвинуться вперёд и оставили его позади. Привыкание к гостеприимству порциидов было нелёгким для всех выживших на корабле — дедушка провёл большую часть своей жизни на планете в человеческом резервате, пока люди изучали обычаи своих хозяев. Он принял это спокойно, потому что все они были в этом вместе, все двигались во времени с одинаковой скоростью. Он испытывал страх только из-за того, что снова потеряет связь со своими сородичами, со своим видом. И тем не менее старение в обществе, которое постоянно меняется, поскольку его члены устанавливают коллективное перемирие с пауками, — это была его неизбежная судьба. Неудивительно, что последние несколько зим были омрачены ночными кошмарами о пробуждении в мире, где никто больше не казался ему понятным.
Во сне, из которого она теперь пытается выбраться, он боролся со своими одеялами — конечно же, шёлковыми, — кричал и отбивался, а она не могла его разбудить или успокоить. Вокруг неё лёд нарастал на стенах, как этого никогда не было на планете Керн, образуя причудливые деревья и наросты, которые постепенно окружали их, и холод проникал глубоко в её кости, и она знала, что если не сможет вырвать старика из его сна, то они оба замёрзнут, потому что он приносил с собой холод из камер сна, вытаскивая его из своих мучительных воспоминаний.
Ей казалось, что этот сон длится вечно, но на самом деле он мог влиять на её сознание лишь в последние несколько мгновений перед тем, как она проснулась, переходя из состояния полудрёмы в глубокий сон, подстёгнутый активностью мозга, а затем в полное сознание, и она чувствовала такой холод, что ей казалось, будто она горит.
Она наполовину вылезла из своего скафандра — по крайней мере, одна рука, плечо и грудь обнажены, словно она начала провокационный стриптиз, пока была заморожена. Сила, которая медленно прижимает её к металлическому полу, частично обусловлена слабой гравитацией, а в основном — электромагнитным полем, воздействующим на её оборудование. Её открытая кожа влажная и онемевшая, покрыта странными фрактальными синяками — спиралями кругов, от отпечатков пальцев до пятнышек, расположенных вихрями по всему телу. Каждый сустав ощущается так, будто его выворачивали назад. Встать оказывается задачей, которую она не в силах выполнить. Она оседает обратно на ледяной металл, и её сознание снова блуждает.