Конечно, именно поэтому они запустили россыпь более мелких кораблей, – предполагает она, – которые очень малы, каждый едва больше, чем два человека, стоящих друг за другом, и с двигателями, расположенными, кажется, во всех направлениях, чтобы они могли вращаться вокруг любой оси, необходимой для того, чтобы приблизиться к Лайтфуту и обстрелять его.

Она выпускает больше шелка, понимая, что тем самым уменьшает массу корабля, превращая часть этого инерционного сокращения в постоянную характеристику, поскольку использует собственные ресурсы. По крайней мере, один из приближающихся истребителей врезается в эту массу, теряет половину двигателей и улетает в пустоту, но остальные упорно преследуют ее. Она на мгновение думает обратиться к Бианке за разрешением открыть огонь, но, в конце концов, она же – Аврана Керн. Кто лучше нее может принимать такие решения? У нее возникает короткий момент воспоминания: она использовала оружие своего крошечного спутника против шаттлов и дронов Гильгамеша, убивая людей, еще не ставших людьми.

Она никогда не говорила об этом, потому что ни порцииды, ни люди не поняли бы, но ей нравилось это делать. Катарсис – это слово, которое пришло ей на ум. И когда ее начали устанавливать на космические корабли, она всегда задавалась вопросом, не может ли где-нибудь разразиться война с враждебной силой. Она решает, что, возможно, другие Керны однажды станут настоящими боевыми кораблями, и это было бы неплохо. Сейчас она решает, что попытается уничтожить несколько из этих дронов или истребителей. Она исходит из технологического сходства: эти инопланетяне – какое-то человеческое государство-преемник. Вероятно, дипломатия порциидов в конечном итоге сделает их людьми, но пока она уничтожит несколько из них и посмотрит, что почувствует.

Конечно, Лайтфут, этот спешно построенный разведывательный корабль, не совсем боевой корабль, но на нем есть лазеры – причем их больше, чем капитан или команда знают, даже больше, чем Керн на Вояджере знала, потому что Керн пошла на компромисс, когда строила этот корпус корабля. Теперь они включаются, и гибкий корпус Лайтфута покрывается отвратительными наростами, в каждом из которых находится линза. Она начинает раскрашивать темное небо огнями, пытаясь обнаружить врага, даже когда они ее обгоняют. Они очень быстры, и она начинает понимать, что они также хороши в том, что делают, будь то органические или автоматические системы. Их двигатели, обеспечивающие движение во всех направлениях, позволяют им совершать молниеносные изменения траектории, метаться, как обезьяны, пока она пытается за ними следить. Она попадает по нескольким, но они адаптируются к любому незначительному ущербу, который она им наносит. Их собственные лазеры обжигают ее, сжигая шелк, который ее ремонтные спиннеры заменяют как можно быстрее, подпаливая некоторые узлы ее муравьиной сети. Они проскочили мимо нее и теперь вращаются, борясь со своим собственным импульсом с помощью быстрого импульса тяги.

Некоторые из них открывают огонь, используя магнитно-ускоренные снаряды, и Керн тихо смеется, потому что она может заделать любые внешние пробои так же быстро, как они появляются, а Лайтфут просто не имеет твердых частей, чтобы такие крошечные ракеты могли его повредить. Им нужна удача, очень большая удача.

Нить таких маленьких бусин прорывает ее корпус. Одна из них пробивает отверстие в основной опоре ее скелета, но там предусмотрено много резервных систем. Задняя часть залпа пробивает дюжину отверстий в отсеке экипажа, так быстро, что сам экипаж этого даже не заметил бы, если бы не капитан Бианка, оказавшаяся прямо на линии огня одного из выстрелов. Ее смерть мгновенна и взрывоопасна. Для самого снаряда ее присутствие не влияет на траекторию – она является лишь случайным фактором на его пути, который проходит сквозь Лайтфут в мгновение ока.

Для Мешнера этот момент ощущается только в ретроспективе. Бианка была на своем посту, выдавая приказы, которые машины переводили для экипажа-людей с трудом – Керн была слишком сосредоточена на обороне, чтобы тратить силы на тонкости межвидовой коммуникации. Затем Бианка… вокруг них, без какого-либо переходного состояния, лопнул наполненный жидкостью мешок ее тела.

Все участвуют в битве, весь небольшой экипаж Лайтфута. Экипаж лишился координации Бианки, но никто не может потратить больше мгновения, чтобы это осознать. Керн принимает все решения, но экипаж предоставляет ей дополнительную вычислительную мощность в виде собственных серых клеток. Порция и Виола предлагают решения для ведения огня, пытаясь понять, казалось бы, случайные паттерны вражеских истребителей/дронов. Зейн и Хелена управляют распределением энергии: двигатель Лайтфута хорош, но, как и у Вояджера, он оптимизирован для длительного использования, а не для экстремальной кратковременной нагрузки, а космический бой – это, прежде всего, изнурительное занятие. Керн берет столько, сколько ей нужно, а два человека из экипажа делают все возможное, чтобы поддерживать работу других, менее важных систем, таких как жизнеобеспечение. Фабиан и Мешнер работают над более широкими прогнозами, уделяя особое внимание большим кораблям, которые находятся там и из которых обрушивается огонь из оружия под разными углами.

Мешнер рассчитывает траектории и углы, пытаясь найти лучший способ продеть эту иголку. Космос – это пустыня без укрытий, и у вражеских кораблей нет лица, то есть любой угол подвержен обстрелу, и нет надежного способа узнать, когда это может произойти.

Фабиан предлагает свой лучший вариант – траектории, которые могут позволить избежать самого сильного огня, пока они ускоряются, чтобы выбраться из этой передряги; Мешнер возражает. Керн сбивает их обоих, метафорически говоря, моделируя для них наихудшие сценарии, в которых Лайтфут разлетается на километры по пустому пространству. Саркастичный компьютер полезно добавляет пояснение, указывающее, какие именно обломки принадлежат Мешнеру и Фабиану, потому что у нее всегда есть вычислительная мощность для уничижительных замечаний.

Возвращаемся к чертежной доске. Фабиан сдерживает вспышку гнева, направленную на свои приборы управления, которые находятся над головой Мешнера.

– У нас нет шансов выбраться, если мы не оторвемся от истребителей, – настаивает Фабиан.

Даже произнося это, Мешнер замечает, что еще три снаряда рельсовой пушки пробили отсек экипажа, не задев ничего жизненно важного, и единственным последствием стало незначительное снижение давления, прежде чем микроскопические повреждения корпуса загерметизируются. Лазеры потенциально опаснее, но вражеские истребители используют их лишь короткими импульсами, а не пытаясь пробить Лайтфут. Скорее всего, у этих небольших кораблей даже меньше энергетических ресурсов, чем у их жертвы, и лазеры – это огромный источник потребления энергии.

Мешнер моргает, нахмурившись, потому что внезапно его изображение на экране начинает расплываться, линии распадаются на спектры цветов, а органы управления, кажется, подергиваются и извиваются под его пальцами.

Не самое подходящее время, совсем не подходящее время, – думает он, наблюдая, как его руки начинают дрожать.

Кроме того: Артифабиан не перевел для него слова Фабиана. Он каким-то образом понял слова порциида напрямую, или, по крайней мере, так ему показалось. Он открывает рот, чтобы предупредить Керн о проблемах. Его язык не слушается, слова не выходят.

Он поворачивается и смотрит на закат над океаном, и этот закат, и он сам, наполнены цветами, которые он не знает, и которые его разум отказывается называть просто фиолетовыми. Когда волны разбиваются о берег, они беззвучны, но при этом они говорят с ним грохотом, настаивая на своем происхождении и бессмертии, прежде чем превратиться в нечто невнятное.

Мешнер замирает, хватаясь за органы управления, которые, как он знает, там есть. Его кончики пальцев получают поток сенсорной информации, сложность тактильных данных, для обработки которых у него просто нет необходимого оборудования. Приблизительная форма его консоли где-то там, замаскированная в этом хаосе.

Волны океана разбиваются, как и раньше, абсолютно так же, циклично: обрывок воспоминания, записанный в слишком многих цветах, с отсутствующими каналами данных, которые ему были бы необходимы, чтобы все это казалось реальным. Это выглядит как поврежденные записи, древние видеоданные, мерцающие и искажающиеся, повторяющиеся снова и снова.

Не сейчас!

И, в то же время: Это все? Бой что-то изменил? Мы, наконец, преуспели? И все же это не ощущается как... от первого лица. Он – Мешнер, Человек. Это не то, что он искал, пытаясь интегрировать понимания порциидов в свой имплант и человеческий мозг. Он чувствует, что наблюдает за информацией со стороны, через какое-то посредничество.

С этой мыслью он может изменить точку своего восприятия – у него нет физического тела, или, скорее, его тело находится не здесь, а все сенсорные данные и проприоцепция заблокированы в другой комнате. И, конечно, Фабиан не может просто так бродить по своим воспоминаниям; он был бы привязан к той перспективе, которую занимал он или его предок, когда это понимание было впервые закодировано. Так как же он, Мешнер, может разбирать и анализировать сенсорные данные таким образом? Я моделирую это, экстраполируя целое из ограниченной перспективы Фабиана. Это означает, что, вероятно, половина того, что он испытывает, – это его собственное изобретение, но это, тем не менее, увлекательно. Если бы он не собирался умереть – от всего этого глупого – в космической битве, он был бы в восторге от этого открытия.

Он оборачивается и видит Фабиана, того же Фабиана, которого он знает, смотрящего на этот закат. Почему паук выбрал этот момент? Порциид – или какой-то древний порциид, чей облик был утерян, но которого Мешнер воссоздал как современного Фабиана – любил этот закат, этот морской пейзаж. Возможно, это все.

– Ты не можешь это интерпретировать, – говорит ему паук, обычный танец лап и машущих пальп, но смысл кристально ясен в уме Мешнера. – Это все твои собственные предположения, основанные на реконструированных данных в виртуальном пространстве.

– Тогда с кем я разговариваю? – требует он, и паук отвечает: – Разберись сам. Я занят.

Способ коммуникации незнаком, а резкий тон – вполне знаком. Керн? Или какая-то ограниченная подсистема ее?

– Будь полезен, – инструктирует он его, и у него внезапно возникает ощущение более широкого пространства, выходящего за рамки этого повторяющегося момента.

Ему приходит в голову, что это может очень плохо закончиться, если он позволит себе застрять в этих пяти секундах воспоминаний Фабиана навсегда. И все же, как это вообще может существовать в его мозге?

Это не так, идиот. Это его собственные мысли, его собственное сознание, а не сознание Керн. Но это все еще находится в его имплантате. Как сказала Керн, это виртуальное пространство. Имплантат – это мощный вычислительный инструмент, созданный для перевода и моделирования данных памяти. Теперь, в самый критический момент, он наконец-то получил доступ к этому пространству, хотя он и не просил об этом и, возможно, не сможет из него выбраться.

Даже когда он об этом думает, другая часть его мозга хватается за спасительный круг, за единственную вещь здесь, которая исходит извне, помимо его собственного потерянного сознания. Он связан с кораблем, с Керн. Имплантат дает ему доступ к ней каким-то образом, далеко за пределами обычной связи для члена экипажа. Он чувствует головокружение от мысли, что он участвует в нейронной связи с компьютером, что никто не делал раньше без технологий Старой Империи, и даже тогда это не всегда было успешным.

Он следует за крошками связи Керн, и внезапно закат гаснет, оставляя его в полумраке. Перед ним паук, огромный, превосходящий самые смелые мечты порциидов, за исключением того, что, конечно, он видит его с низкой точки зрения Фабиана. Сознание Мешнера переполняется необработанными эмоциональными данными, часть из которых переводится в базовые побуждения, которые он может назвать: страх и желание, неразрывно связанные, необузданное возбуждение, отчаяние, страх неудачи. Другая информация обрушивается на его мозг, ища место, где можно приземлиться, эмоции, не соответствующие его внутреннему миру, врезаются в круглые отверстия его сознания, пытаясь дать о себе знать. Он запросил что-то, что было бы несомненно паукообразным, и, безусловно, это соответствует его требованиям: порцииды, делающие то, что делают порцииды, нечто непостижимое, инопланетное. Понимание, которое ему было предоставлено, визуально простое, но это всего лишь тонкая оболочка, скрывающая огромный океан эмпирических данных. И я утону, если не выберусь отсюда.

Снова он следует за связью Керн и оказывается в другом месте.

Космос.

Застывший момент. Он стоит в пустоте (хотя он на самом деле не стоит, а скорее, его точка зрения создает ощущение присутствия, и он следует этому; иначе его ждет безумие), глядя вниз на серебристое мерцание Лайтфута, которое выглядит деформированным, поскольку находится в процессе изменения своей формы корпуса, чтобы смягчить последствия очередного маневра на высокой скорости. Теперь изображение отдаляется: видны вражеские истребители, крошечные сферы, заключенные в сеть двигателей и систем вооружения. Один из них только что разрывается на отдельные части, поскольку лазеры Керн, благодаря прогнозам Порции и Виолы о его траектории, наконец, нацеливаются на него. За ними видны более крупные корабли, их формация теперь представляет собой хаотичную массу, а собственные системы вооружения очень активны. И Лайтфут возвращается в ту же сторону, потому что это лучший путь, чтобы избежать самого интенсивного огня истребителей.

– Это неприемлемо, – говорит резкий женский голос, и он вздрагивает, повинуясь инстинкту, унаследованному от традиционного уважения мужчин к женщинам в истории порциидов.