Многие члены команды терраформирования были разочарованы своим великим лидером и вдохновителем, Авраной Керн, потому что её приоритеты, казалось, не соответствовали заявленной миссии, тогда как Сенкови был разочарован ею, потому что она занималась всеми теми интересными вещами, которые он сам хотел бы делать.

– Всё это выглядит… хорошо, – сказал он, – кроме того, что всё кажется слишком хорошо, если уж на то пошло. Содержание кислорода на Tess 834h, в частности, было выше, чем он ожидал. – Ах… что же я…?

– Это было одно из поздних исследований, – сказал Балтиэль, не поворачиваясь. – К тому времени они были очень сосредоточены. Они уже перестали искать что-то ещё, что-то необычное, неординарное. То, что действительно важно. Он не сказал этого прямо, но Сенкови уловил мысль, скрытую в словах другого человека.

Корабль провёл собственное исследование, приближаясь к системе Тесс 834; его приборы были намного совершеннее, чем у старых внешних зондов, и создали детальную картину предстоящей задачи по терраформированию. Сам корабль не удивился этим данным, не посчитал, что совершает какое-то открытие. Как и внешний зонд, он мог видеть только то, что искал. Сенкови испытывал схожие трудности. Он даже вызвал на экран лучшее визуальное изображение планеты, сделанное кораблём, когда тот проносился мимо, направляясь к красно-оранжевому солнцу. Одиночный коричневый суперконтинент, огромное море тёмно-синего цвета, спиральные облака. Честно говоря, это выглядит как идеальная территория для терраформирования…

Но Балтиэль молчал, и в конце концов все звуки в комнате, каждый шорох и скрип, утонули в бездонной тишине, пока он ждал, когда Сенкови перевернёт данные, как оптическую иллюзию, чтобы увидеть другую сторону истории. И в конце концов Сенкови перестал смотреть на показания, как это делал внешний зонд, и начал читать их, как человек, и он тоже затих и замолчал.

Они оказались дальше от Земли, чем когда-либо до этого были люди, проделали путь, длившийся целое поколение, оставив позади планету, раздираемую политическим хаосом, чтобы подарить этой далёкой пустынной планете жизнь. Но они опоздали. Жизнь уже была там.

2.

Корабль для терраформирования был назван Эгейским морем, и все, кроме Сенкови и Балтиэля, считали, что это просто ещё одно имя из длинного электронного списка, который какой-то компьютер использовал для присвоения кораблям безобидных прозвищ. Сенкови, оказавшись в удачном положении, взломал уязвимый участок системы и изменил название Маратха на Эгейское море, потому что ему так больше нравилось, но не стоило делать это достоянием общественности, особенно учитывая, что у всех на уме было столько других вещей.

На борту Эгейского моря было тринадцать человек, и все они сейчас были в сознании. Компьютерная система корабля была загружена работой: одиннадцать мужчин и женщин пытались разобраться, что происходит. Сенкови предпочитал либо просто опубликовать информацию, либо вообще не говорить об этом, но Балтиэль был прирождённым шоуменом и, кроме того, собирался предложить довольно радикальное отклонение от их миссии. Сенкови, будучи предупреждённым, уже работал над своими собственными альтернативными предложениями, потому что он приехал сюда не просто так и не любил, когда люди вмешивались в его планы, даже если эти планы были разработаны десятилетия назад.

До того, как они разбудили остальных, Сенкови и Балтиэль были заняты. Эгейское море находилось на стабильной орбите вокруг планеты Тесс 834h, хотя доступ к экранам, которые обычно предоставляли вид на мир внизу, был заблокирован. Два ранних подъёмника изготовили дистанционный разведывательный аппарат для выполнения специальной миссии. Честно говоря, самой сложной частью было тщательное обеззараживание устройства. Существовали земные микробы, способные выжить в вакууме и при нагревании во время входа в атмосферу, и за столетие космической индустрии был создан странный новый микромир, в котором бактерии и грибки эволюционировали, чтобы выжить. Обычно это не было проблемой для терраформеров, чья задача, в конце концов, заключалась в заселении новых планет как можно большим количеством новой жизни. Балтиэль не хотел рисковать. Там был живой мир, и последнее, чего он хотел, – это спровоцировать микробную катастрофу.

Поэтому они напечатали это устройство, собрали его с нуля в стерильных условиях, покрыли пеной, а затем выпустили в космос. Его резиновая броня постепенно сгорала, пока не остался только чистый дистанционный аппарат, не тронутый человеческими руками.

Затем они отправили зонд в атмосферу планеты, чтобы осмотреться. Воображение Сенкови было наполнено образами водорослевых прудов, бактериальных матов, строматолитов. История жизни на Земле – это долгий период существования примитивных одноклеточных организмов, одиночных или сбившихся во временные, неорганизованные колонии. Сложная жизнь – это лишь недавняя пена на поверхности огромного первичного океана, где прокариоты питались, делились и умирали. Именно этого они ожидали увидеть: скопление недифференцированной жизни, прилипшей к берегам этого огромного континента.

Затем зонд опустился достаточно низко, чтобы начать запись изображений, и они смотрели, смотрели, пересматривая свои представления, бросая взгляды друг на друга.

Сенкови обдумывал последствия этого открытия для своей работы; Балтиэль замер, словно человек, которому суждено было совершить нечто важное.

Они поместили зонд на собственную орбиту и приказали кораблю разбудить остальных, и вот они все собрались вместе, чтобы Балтиэль мог отдёрнуть занавес и показать им чудо.

– Вы, вероятно, задаётесь вопросом, не сошёл ли я с ума, – обратился он к ним. На самом деле он отслеживал все запросы, которые они делали к системам корабля, используя доступ Верховного командования, чтобы подслушивать разговоры, проходящие между их имплантами. Некоторые из них действительно считали, что он пережил какой-то срыв в результате процесса криосна, хотя это, казалось бы, невозможно с современными устройствами. Другие получали новости с Земли, просеивали все сигналы, которые преследовали Эгейское море, и приходили к неприятному выводу, что Земля – в том виде, в каком она была тридцать один год назад, – находится в состоянии войны, хотя и не объявленной. Собирался ли Балтиэль встать на чью-либо сторону? Собирался ли он обвинить кого-то из них в том, что они являются антинаучными предателями? Конфликт, назревавший на родине – конфликт, который тлел ещё задолго до этого, – был шире, чем просто противостояние науки и консерватизма, но, поскольку они все были учёными, их взгляды на него были, естественно, искажены.

Несколько человек пытались обойти его запрет, либо чтобы получить больше информации, либо, в случае доктора Эрмы Ланте, чтобы отправить отчёт домой. Сенкови, теперь добровольный соучастник Балтиэля, смог сорвать все их попытки по тем же причинам, по которым браконьеры становятся лучшими егерями. И чего Ланте надеялась достичь, отправив отчёт домой, на таком расстоянии, оставалось только догадываться. Они были своим собственным маленьким государством с тринадцатью гражданами, отчуждёнными от человеческого прогресса, застрявшими на необитаемом острове в море размером со Вселенную.

– Просто посмотрите, – сказал Балтиэль, собрав всех в одном из конференц-залов исследовательского центра Эгейского моря и вызвав на экран выбранные им фрагменты из отчёта дистанционного зонда.

С неба, затянутого облаками с полосатыми узорами, открывался огромный красно-коричневый ландшафт, пересечённый несколькими горными хребтами, напоминающими полузасыпанные позвонки, скрепляющие этот суперконтинент. Это было жаркое, сухое сердце тропических широт, и зонд уверенно двигался над пустыней, сравнимой по размеру с Азией. На таком расстоянии, без увеличения, она казалась почти безликой. Однако по мере контролируемого снижения зонда точка обзора менялась. Данные о высоте, температуре и другие показатели мелькали в постоянно меняющихся сносках.

На мгновение это могло быть старым Марсом, если бы не отсутствие кратеров. Мир был пустыней: ужасающей и непригодной для жизни. Идеальным местом для человечества, чтобы построить новый Эдем.

Зонд опускался всё ниже, приближаясь к северу и востоку этой планеты. Впереди виднелась тёмная полоса, где начиналась ночь, и запись успевала за ней. Вид менялся, увеличивался, слегка дёргался вправо – это была постобработка Балтиэля, немного неуклюжая, потому что он был мечтателем, а не обязательно художником. В пустыне были озёра, но из чего они состоят, было неясно. Они бросались в глаза на фоне однообразной коричневой поверхности, жёлтые, железисто-красные, голубо-зелёные, как соединения меди, часто концентрические кольца одного маловероятного, вызывающего подозрения цвета, заключённые в другой, а затем и в ещё один. Они напоминали отходы с какого-то завода, который вот-вот закроют экологические организации, а их берега были покрыты сверкающими кристаллами. Вид был прекрасен, но одновременно являлся символом чего-то, враждебного человеческой жизни. На дисплее отображалась температура шестьдесят один градус Цельсия.

Зонд продолжал снижаться. Не было слышно никаких звуков, и, на самом деле, единственными звуками были бы ветер, шелест песка и рёв воздухозаборников машины, которая изо всех сил пыталась не перегреться. Кто-то рисовал узоры на песке вокруг озёр, а также в самой воде, которая, судя по всему, была ядовитой. Там были сложные радиальные узоры, похожие на тёмные снежинки, которые ветвились и ветвились, переплетаясь друг с другом. Балтиэль считал, что это, вероятно, колонии бактерий; Сенкови утверждал, что это могут быть и неорганические образования. Но это были самые неинтересные из изображений, которые он хотел показать экипажу; в конце концов, он был шоуменом.

Тем не менее, он предположил, что его аудитория, возможно, начинает проявлять нетерпение, учитывая, что они уже почти тридцать минут рассматривали инопланетную пустыню. Вид с камеры дистанционного управления снова изменился, теперь он был направлен на зубчатые вершины одной из горных цепей. Камера увеличивала изображение, приближала его, пока на фоне этой красной скалы не появилась точка, движущаяся по её поверхности. Даже при максимальных усилиях, которые могла предоставить камера, было трудно понять, на что они смотрят. Что-то бледное мелькнуло в воздухе, и человеческий глаз пытался интерпретировать это как птицу или механизм. Камера стремительно приближалась, преследуя этот объект. Теперь он напоминал тонкий пластиковый пакет, подхваченный ветром, то поднимающийся, то опускающийся.

Там, где пустыня переходила в горы, дули сильные ветры, которые, в конце концов, хозяйничали в этом месте. Теперь эти возвышающиеся каменные плато стали препятствовать им. Камера зафиксировала порывы ветра, поднимающие облака красно-коричневой пыли, песчаные вихри, а также сложную систему восходящих потоков воздуха, поднимающих в верхние слои атмосферы мелкие частицы.

Камера потеряла объект, похожий на пластиковый пакет, но он вскоре снова появился в поле зрения, гораздо ближе. Камера поднималась выше, теперь она находилась над вершинами гор, глядя вниз. Этот объект – несомненно, живое существо – медленно двигался вдоль линии гор.

– Мы считаем, что его размер превышает десять метров, – прозвучал голос Балтиэля, поскольку камера не давала чёткого представления о масштабе.

Это напоминало медузу, существо, состоящее из невероятно тонких слоёв, имеющее радиальную структуру, которое, подхваченное ветром, тянуло за собой едва заметные нити, мерцавшие на солнце. Балтиэль, наблюдавший за ним в течение долгого времени, отметил, что это не просто воздушный мусор, беспомощно подвластный стихиям. Внутри него существовала какая-то структура, которая постоянно изменяла его форму и размеры, как будто команда моряков меняла паруса. В аудитории царило мнение, что, возможно, Балтиэль видит то, что хочет видеть, но все видели гигантского летающего кишечнополостного. Все видели инопланетное существо. Независимо от того, что они думали об индивидуальных выводах Балтиэля, настроение аудитории навсегда изменилось, и они сами изменились.

Они были первыми людьми, увидевшими нечто, эволюционировавшее на другой планете и не имевшее ничего общего с Землёй.

– Это всего лишь начало, – сказал Балтиэль и перешёл к следующему фрагменту своей программы, посвящённой внеземным мирам.

Это был один из его любимых фрагментов, поражавший своей художественной ценностью. Дрон плавно двигался по ночному небу, а внизу простиралась безжизненная, гористая, но плоская местность – это была пустыня, умеренный горный массив, плато примерно такого же размера (и, как ни странно, формы), как штат Техас. Луна планеты представляла собой тонкий серп на небе. Камеры дрона изо всех сил пытались усилить свет. Поверхность внизу имела странную текстуру, покрытую скрученными клубками, похожими на сжатые кулаки, каждый из которых располагался в пустом пространстве, вдали от своих соседей.

Случайное совпадение было поразительным: дрон (под управлением Балтиэля) ещё пытался понять, что он видит, когда на краю мира взошло солнце и озарило всё своим красным светом. По мере того, как день сменял ночь над плато, кулаки начали разжиматься спиралью, выпуская пять разветвлённых отростков, внутренние поверхности которых были тёмными, как водоёмы – не зелёные, как хлорофилл, и не какого-либо другого цвета; они больше напоминали солнечные панели, чем растения, и, тем не менее, казалось, что они поглощали солнечный свет в процессе, аналогичном фотосинтезу. Но для чего? Их мир был ограничен вершиной плато, которую они покрывали. Или, возможно, эта неподвижная форма была лишь взрослой особью, а их личинки переносились ветром, чтобы быть пойманными и съеденными огромными медузами… Возможно, возможно, и в этом случае лучшие предположения Балтиэля или кого-либо из них были лишь попыткой разобраться в буре неизвестного.