Первые дни после отлета Маркоса я живу надеждой.

Она теплится во мне, как искра, которую он оставил в этом маленьком камне на моей шее.

Камень пульсирует мягким теплом. И я прижимаю его к груди каждую ночь, засыпая с мыслью, что он там, далеко, чувствует меня так же, как я чувствую его.

Элис суетится по хозяйству, Том приезжает почти каждый день, и их улыбки, случайные прикосновения, затянувшиеся взгляды потихоньку возвращают меня к мысли, что жизнь продолжается.

Кроум помогает в саду. Он обычно молчит и не лезет ко мне с разговорами или утешениями. Прекрасно понимает, что я сама справлюсь.

Морковь растет все выше и выше. Ботва уже почти по пояс, и оранжевые корни выпирают из земли, налитые соком.

Я планирую, что мы будем с ней делать: пироги, супы, запеканки, даже морковное варенье.

Рецепты всплывают из глубин памяти, из той прошлой жизни, которая кажется теперь такой далекой, будто ее никогда и не было.

Но на пятый день что-то меняется.

Я просыпаюсь среди ночи от того, что мне холодно.

Но это не от сквозняка или уличной прохлады.

Это холод изнутри. Словно кто-то заморозил мою кровь, превратил ее в тонкие иглы, которые колют сердце при каждом ударе.

Я хватаюсь за камень на шее.

Он холодный.

Впервые с того момента, как Маркос надел его на меня, он не теплый и не горячий.

Он ледяной.

Я сжимаю его в ладони, пытаясь согреть дыханием, но камень не реагирует. Он мертв.

— Нет, — шепчу я в темноту. — Нет, только не это.

Я не сплю до утра.

Сижу на кровати, обхватив колени руками, и смотрю в окно, где медленно светлеет небо. Камень висит на груди тяжелым, холодным грузом.

Я не понимаю, что это значит.

Может быть, он просто далеко?

Может быть, расстояние гасит его тепло?

А может быть...

Я не хочу думать о том, что может быть.

На шестой день я перестаю есть.

Элис ставит передо мной тарелку, я смотрю на нее пустыми глазами и отодвигаю в сторону. Она вздыхает, убирает, приносит новую. И так каждый день.

На седьмой день она не выдерживает.

— Ингрид, что с тобой? — она садится напротив, и в ее глазах я вижу столько переживаний, словно это ее страдания, а не мои. — Ты таешь на глазах. Ты почти ничего не ешь, не спишь, не говоришь. Пожалуйста, скажи мне, что случилось.

Я молчу.

Что я могу ей сказать?

Что камень на моей шее стал холодным, как лед?

Что я чувствую, как Маркос умирает где-то далеко, а я ничего не могу с этим поделать?

— Камень, — наконец выдавливаю я, касаясь пальцами холодной поверхности. — Он больше не греет.

Элис смотрит на камень, потом на меня, и я вижу, что она не понимает.

Как она может понять?

Она же не чувствует эту связь, которая тянется от моего сердца к его. Они почти невидима, но такая прочная, что разорвать ее невозможно.

Кроум узнает об этом вечером.

Он берет камень в свои руки, закрывает глаза, и я вижу, как его серебристая магия струится по пальцам, пытаясь нащупать что-то внутри.

— Он жив, — говорит он, наконец.

И я выдыхаю, даже не заметив, что задержала дыхание.

— Но он в ловушке. Какая-то магия блокирует его силу, и камень чувствует это.

— В ловушке? — мой голос срывается. — Где? Как?

— Не знаю, — Кроум возвращает камень, а его лицо мрачнеет. — Но это магия драконов. Древняя и очень сильная. Я такой уже много лет не чувствовал.

Ночью я снова не могу уснуть. Лежу на спине, смотрю в потолок и перебираю в голове все, что знаю о драконах.

Кланы.

Иерархия.

Наказания.

Маркос говорил, что его клан суров, что непослушание карается жестоко. Но я не думала, что они посмеют тронуть его. Он же их плоть и кровь.

Их воин.

Их гордость.

Какая же я глупая!

Драконы не прощают предательства. А для них связь с человеком — предательство.

На восьмой день начинается гроза.

Небо затягивает тяжелыми, свинцовыми тучами, и дождь барабанит по крыше.

Я сижу на крыльце, промокшая до нитки, и смотрю на горизонт, где небо сливается с землей в серой, мокрой пелене.

И вдруг я вижу ее.

Маленькая серебристая точка пробивается сквозь тучи, не обращая внимания на ветер и дождь.

Она приближается, растет, и я узнаю ее. Тот же дракон, что приносил весть в прошлый раз.

Он опускается на перила, и дождь не касается его.

Из когтей выпадает свиток.

Я хватаю его дрожащими руками, разворачиваю и читаю. Строки пляшут перед глазами, буквы расплываются, но я все равно читаю.

Я вижу каждое слово. И каждое слово вонзается в мое сердце, словно нож.

«Ингрид, это мать Маркоса. Мой сын умирает. Его заточили за непокорность клану и наложили печать древних — оковы, которые не сломать силой. Любая попытка убьет его. Только связь истинной пары способна разрушить проклятие. Только ты можешь спасти его. Я чувствую, как слабеет его пламя с каждым днем. Прошу тебя — приди. Пока не поздно. Пока я не потеряла сына навсегда»

Свиток выпадает из моих рук и падает прямо в лужу.

Я смотрю на горизонт, где все еще бушует гроза, и чувствую, как внутри меня поднимается ярость, смешанная с отчаянием и олью.

— Кроум! — кричу я, вскакивая на ноги. — Элис! Ко мне!

Они взволнованные выбегают из дома. Я сжимаю мокрый свиток в кулаке и смотрю на них.

— Маркос в беде. Я должна его спасти. Элис, собери самое необходимое в дорогу. Я отправлюсь завтра на рассвете

Кроум берет свиток, читает, и его лицо становится жестким и сосредоточенным. Он кивает, не задавая лишних вопросов.

— Я с тобой, — говорит он.

Элис сжимает мою руку.

— И я. Куда ты — туда и я.

Я смотрю на своих друзей, которые стали моей семьей в этом чужом мире, и чувствую, как благодарность переполняет меня.

Но сейчас главное не это. Сейчас нужно спасать моего дракона.

Ибо моя любовь способна на многое.

Любовь, ради которой я готова пройти сквозь огонь, воду и медные трубы. Любовь, ради которой я готова бросить вызов целому клану драконов.

Над усадьбой грохочет гром, и молния освещает небо белым, ослепительным светом.

— Мы спасем его, — уверенно произношу я. — Несмтря ни на что.