Мой энтузиазм был воспринят совсем не так, как я рассчитывал.

Холодно и неуверенно. И в первую очередь людьми из НИИ «Гроза».

— Громов! А какой смысл осматривать обломки? — первым возразил Осипов. — Там же все обледенело, вряд ли что-то удастся найти. Больше двух недель прошло. Ноги можно переломать — сплошное нагромождение льда.

— И что, мы просто проедем мимо?

— Считаю, что так и нужно сделать. К тому же, у нас совсем другие задачи! Обозначим координаты точки падения, передадим персоналу на острове Хейса, это значительно облегчит им поисковые работы. Они уже сами решат, что им делать дальше! А нам нужно двигаться к острову Рудольфа!

Я посмотрел на него хмурым взглядом — я таких людей знал и терпеть не мог.

Затем вызвал по рации начальника экспедиции Виктора Сухова. Доложил об увиденном, спросил о решении. Тот почему-то колебался, словно сам ожидал от кого-то разрешения.

Подобное промедление мне конечно же не понравилось. Формально, я здесь никому не подчинялся — этот момент почти не обсуждался, но Беркутов вскользь упоминал, что хотя я и вхожу в состав экспедиции, но волен сам принимать нужные решения ради результата.

И сейчас получалось, что решение за мной.

Тогда я застегнул комбинезон, уверенно направился к двери. Распахнул ее, выбрался наружу.

Ветер тут же взвыл, бросил в лицо брызги колючего снега, но я почти не чувствовал холода. Интуиция подсказывала, что мне нужно увидеть обломки вертолета поближе, что, возможно, я найду там нечто важное, что позволит быстрее разобраться в сложившейся обстановке.

— Громов, стой! — крикнул вдогонку Дмитрий Александрович. — Куда тебя понесло одного?

Я не ответил. Ноги утопали в сухом подмерзшем снегу, но я рванул вперед, перепрыгивая через ледяные глыбы. Сердце колотилось где-то в горле, ощутимо подскочил адреналин. Я чувствовал, что поступаю правильно. Это тот самый вертолет, который отправили на остров Рудольфа, чтобы выяснить, что случилось с «Объектом-82» и почему нет никакой связи. Тот вертолет не вернулся.

Я добежал до обломков, остановился, тяжело дыша. Пар клубами вырывался изо рта, оседал инеем на воротнике куртки. Я смотрел на сильно искореженную машину и не верил своим глазам.

Стандартный Ми-8 и светлой расцветке лежал на боку, вмёрзший в лед. Фюзеляж был пробит в нескольких местах — острые края металла торчали наружу, как сломанные ребра. Часть фюзеляжа была обожжена, покрыта следами копоти и выступившей ржавчиной. Лопасти винтов разлетелись на куски, одни торчали из снега в десятке метров, другие валялись прямо у борта. Хвостовая часть была оторвана полностью — она лежала отдельно, перекрученная, с пробитой обшивкой. Вокруг — обломки стекла, куски приборной панели, какие-то провода, различный мусор. Снег уже припорошил всё, но пока не скрыл главного.

— Это та самая пропавшая вертушка. — выдохнул я.

— Вряд ли их тут много лежит!

Подошли остальные. Виктор Петрович тяжело дышал после быстрого перехода. Дмитрий Александрович остановился чуть поодаль, щурился, разглядывал обломки. Игорь Викторович подошел ближе, но держался на расстоянии, руки в карманах, лицо — каменное.

— Осмотреть нужно, — сказал я. — Вдруг там осталось что-то, что поможет определить причину падения?

— Не тратьте зря время, — бросил Игорь Викторович. — Вертолет упал две недели назад. За это время здесь всё занесло снегом и обледенело, уже ничего не найти. Быть может, мы и внутрь не попадем!

— Это не проблема! Лучше всего начать изнутри кабины, — проигнорировав его недовольство произнес я и полез внутрь. Кто-то из связистов последовал за мной, но я не видел кто. Другие двинулись в обход с другой стороны.

Пробраться в кабину оказалось непросто. Обледеневшая дверь была завалена снегом, пришлось пролезать через разбитое боковое окно. Стекло хрустело под ногами, острые края царапали куртку. Внутри слабо пахло машинным маслом, гарью и еще чем-то сладковатым. В нескольких местах я заметил бурые пятна крови.

Внутри царил полумрак. Я включил фонарик. Луч выхватил из темноты приборную панель — разбитую, с болтающимися проводами. В левом кресле было пристегнутое тело пилота — все окоченевшее, обледенелое. Из груди торчал сломанный рычаг — очевидно, последствия падения. Он погиб во время удара о лед.

Второе кресло было свободно. Я полез дальше, в грузовой отсек.

И нашел внутри нашел еще одно тело. Оно лежало у переборки, лицом вниз. Руки вытянуты вдоль туловища, пальцы сжаты в кулаки. Форма — пилотская, с погонами старшего лейтенанта. Тело застыло, покрылось инеем, вросло в лед. Я перевернул его. Лицо спокойное, словно он спал. Глаза закрыты. Голова в районе виска разбита — скорее всего, тоже последствия удара. Следов борьбы я здесь не заметил.

— Пилот, — сказал я, вылезая наружу. — Старший лейтенант.

— А второй? — спросил Виктор Петрович, переглянувшись с коллегой.

— Сейчас, погон не видно. Он весь во льду.

— Их что, только двое? А где же третий? — спросил Дмитрий Александрович. — В экипаже Ми-8 должно быть три человека.

Я огляделся, добрался до двери. Ударил по ней несколько раз ногой, затем принялся расшатывать ее. Захрустел лед. С той стороны мне помогали, рывками дёргая механизм вправо-влево. Наконец, дверь поддалась и частично, со скрежетом, отъехала в сторону.

Следы. Едва заметные, но уже не свежие. Вокруг вертолета. Один человек. Следы почти сразу терялись в снежной пелене. Сложно понять, где они начинались и где заканчивались.

— Возможно, этот третий куда-то ушел! — заметил я. — Или, по крайней мере, попытался это сделать.

— Куда? — спросил Виктор Петрович, заглядывая в салон. — До острова Хейса шестьдесят километров. В такую погоду, без снаряжения, без еды, без воды… Да он бы за час замерз! Сухов?

— Это невозможно! Он бы попросту не дошел!

Но у меня было свое мнение. Я смотрел на снег, на тела.

— Скорее всего, он пошел в другую сторону, — я присел у фюзеляжа, рассматривая едва заметные следы. — На северо-восток. В сторону острова Рудольфа, до него ближе.

— Ну… До объекта примерно восемнадцать километров, — задумчиво произнес метеоролог. — Если он и знал дорогу, если у него была карта ледяных наносов… Черт, да даже если бы у него была теплая одежда, обувь, вода и еда… Нет, ну чисто теоретически…

— Тысячные доли процента, — буркнул Игорь Викторович. — Он мертв.

— А если нет? — спросил я, поднимая голову. — Если он дошел?

— Тогда он на объекте, — пожал плечами Виктор Петрович. — Или то, что от него осталось.

Я еще раз осмотрел обломки. По ним уже не понять, вертолет летел к острову Хейса от острова Рудольфа или наоборот? Такой информации в папке Беркутова не было.

Вдруг я заметил то, что не разглядел сразу. На боковом стекле, у самого люка, были отверстия. Слишком ровные, круглые. Пулевые.

Я приблизился, внимательно все осмотрел. Точно. Отверстия пулевые, стреляли изнутри.

— Смотрите, — сказал я, показывая на отверстия. — Это явно не от падения.

— Верно! Стреляли? — настороженно переспросил Виктор Петрович, наклоняясь. — Но кто?

— Не знаю. И вряд ли мы это теперь узнаем.

Я поднял голову, посмотрел на Игоря Викторовича. Тот стоял, скрестив руки на груди. Лицо ничего не выражало, хотя он заметно нервничал. Будто он знал, что мы найдем, и ждал этого. И ему не нравилось, что я проявил здесь инициативу.

— Вы что-то знаете? — спросил я прямо.

Он помолчал.

— Знаю, что вертолет пропал, — ответил он. — Знаю, что его искали. И все.

— Плохо искали. Кто мог стрелять внутри салона? Зачем?

— Громов, да мало ли что здесь было? — он пожал плечами. — Может экипаж отстреливался от медведей. Какая разница? Нам нужно на объект, а не гадать, что случилось с вертушкой! Экспедиция собрана вовсе не для этого, у нас конкретные цели!

— Разница есть, — сказал я жестко. — Потому что если в вертолете стреляли, значит, на то была причина! И уж точно эта причина не по вине медведей!

Он не ответил. Посмотрел на меня пронизывающим взглядом. Отвернулся, медленно пошел обратно к судну.

Я перевел взгляд на Дмитрия Александровича. Тот стоял, опустив голову, тоже нервничал.

Они что-то знают. Я буквально чувствовал это. Я не утверждаю, что произошедшее по их вине, но что-то они наверняка знают.

— Дмитрий Александрович, — позвал я.

Он поднял голову, посмотрел на меня странным, задумчивым взглядом.

— Что вы об этом думаете?

— Думаю, — он сделал паузу, — что нам нужно убираться отсюда. И по-быстрее.

Я слегка ухмыльнулся. Повернулся к Сухову.

— Виктор Петрович, свяжитесь с островом, нужно доложить им о находке, пусть зафиксируют координаты.

— Хорошее решение. Вернемся в судно, возобновив связь с островом Хейса.

Я еще раз посмотрел на искореженные обломки вертолета. На два тела, застывшие во льду. На следы, которые говорили о том, что здесь не все так просто.

— Идем, — сказал я.

Мы вернулись на суда. Двигатели заревели, и мы медленно двинулись дальше.

Через час погода начала портиться интенсивнее.

Сначала я подумал, что мне показалось. Ветер, который дул ровно, постепенно изменил направление, ударил в лобовое стекло. Поднялась метель, которая быстро переросла в настоящий буран. Видимость резко упала.

— Кажется, плохо дело, — заметил Дмитрий Александрович. Голос его дрогнул.

Я смотрел вперед. Видимость была просто отвратительной. Торосы, которые раньше были видны издалека, теперь возникали из ниоткуда, и водитель едва успевал уворачиваться и менять направление. Судно бросало из стороны в сторону, винты выли чуть ли не на пределе. Слышался гул, треск. Лет трещал, торосы пришли в движение, иногда наваливаясь друг на друга.

— Не нравится мне это, — произнес водитель и в его голосе слышалось напряжение. — Если встанем, нас может раздавить! Повреждение конструкции — гарантия серьезной поломки.

— Не раздавит! — перебил я. — Наверное, лучше держаться на открытом месте, чем у льдов?

— Да, лучше так. Рисков быть раздавленными меньше.

Второе судно почему-то начало отставать. Я видел, как его силуэт и свет фар то появляется в снежной пелене, то исчезает.

— Что с ними? — крикнул я радисту.

— Связь совсем хреновая, почти ничего не слышу! — отозвался он. — Помехи!

— Сбавляем скорость! Ждем!

Водитель убрал газ. Судно практически остановилось. Второе приблизилось, встало за нами. Я высунулся наружу, прикрывая лицо рукой, но меня тут же засыпало снегом. Натянув шапку, капюшон и рукавицы, я вновь выбрался наружу и пошел ко второму судну. Приблизился к двери, мне открыли.

— Что у вас? — крикнул я.

— Обледенение! — ответил механик. — Винты забиты! Нужно чистить!

— Чистите! Только быстро, иначе мы тут надолго останемся!

Я торопливо вернулся обратно, захлопнул дверь. В салоне было тесно, пахло сигаретным дымом и немного соляркой. Кто-то болтал, кто-то курил, не выходя наружу. Было тревожно.

— В чем там проблема? — спросил Дмитрий Александрович.

— Лед! Сейчас расчистят, поедем!

Минуты тянулись как часы. Я смотрел на часы, на стены, на лица присутствующих. Думал, анализировал.

Через пятнадцать минут механик второй машины постучал в дверь, махнул рукой.

— Готово! — с трудом перекрикивая вой, крикнул он. — Можно двигаться дальше!

— Вперед! — скомандовал я. — Но осторожно!

Как-то само собой получилось, что я начал отдавать распоряжения. Сухов был во второй машине, а Дмитрий Александрович не торопился отдавать распоряжения. Кажется, у него голова была забита совсем другими мыслями. После обнаружения вертолета, оба сотрудника НИИ «Гроза» начали вести себя странно. Остальные участники экспедиции инициативу тоже не проявляли.

Буран тем временем только усиливался. Скорость упала до десяти километров в час. Водитель вел судно почти наощупь, с трудом всматриваясь в снежную пелену.

— До острова около десяти километров, — сказал он. — В такую видимость это займет часа два с половиной. Если не промахнемся.

— Как получается, так и пойдем! — ответил я. — Главное, осторожно!

— Понял, сделаю!

Но через час мы встали окончательно.

Торосы сомкнулись перед нами, образовав ледяную стену высотой метров десять. Обойти было нельзя, а искать обходной путь по такой погоде — это сумасшествие. Слева были такие же завалы, справа глубокая расщелина, где плескалась вода.

— Нужно искать другой путь, — сказал водитель.

Мы двинулись вдоль завала, ища проход. Нашли его через полчаса — узкий коридор, едва проходимый для судна.

— Пролезем? — спросил я.

— Должны, — ответил водитель. Но произнес он это как-то неуверенно.

Мы пролезли, с трудом. Метр за метром. Второе судно — за нами. Снова пошли вперед.

Буран не стихал. Снег кружил, ветер выл, лед скрипел, трещал и стонал. Иногда торосы сталкивались друг с другом, и тогда раздавался гулкий, низкий звук, похожий на раскат грома. Ледяные глыбы крошились, падали, снова вставали.

— Если нас засыплет, — сказал водитель, — Точно не выберемся!

— А ты об этом не думай, просто делай свою работу! — ответил я, но и у меня особой уверенности не было.

Еще минут через двадцать мы снова встали. На этот раз окончательно, для стоянки — небольшой залив, частично защищенный от ветра. Здесь торосы были ниже, снег — не таким глубоким. Место открытое, просматриваемое.

Ожила рация. Кое-как. Сухов передал, чтобы останавливались здесь на ночь. Бурю переждать — вряд ли рядом есть место получше.

— Все, достаточно, — сказал я. — До утра побудем здесь. Потом решим.

Водитель заглушил двигатели, но оставил обогрев. Я кое-как вышел наружу, осмотрелся. Ветер даже не думал стихать, а снег залеплял собой буквально все. Видимость — метров десять.

— Нужно закрепить суда, — сказал Виктор Петрович.

Мы облачились в теплую одежду, выбрались наружу и закрепили их ледовыми якорями, натянули тросы. Потом собрались в одном судне, чтобы согреться.

— Что думаете? — спросил я.

— Буран может идти несколько часов, — ответил метеоролог. — А может и несколько дней. Но судя по показаниям и приборам, через пять-шесть часов, он стихнет.

— Ждем, — сказал я. — Другого решения у нас все равно нет.

Мы пили чай, ели сухпайки, слушали как воет ветер. Спали в мешках. Разговоры не клеились.

— Громов, — спустя время, обратился ко мне Дмитрий Александрович. — Вы зря потратили время на осмотр этих обломков. Вертолет попал в бурю, обледенел и упал. А выживший, если он был, ушел искать помощь и замерз. Все просто.

— Не просто, — ответил я. — И вы знаете, что я прав. Рано делать выводы.

Он пожал плечами.

— Вы слишком много думаете, Максим Сергеевич. Нам нужно найти военный объект, а не расследовать авиакатастрофы. Понимаете? Нужны отчёты, документы? Они будут.

Я посмотрел на него. В его глазах — холод, сталь. Такой не скажет лишнего, потому что у него свои убеждения.

— Хорошо, — сказал я. — Не будем тратить время.

Но про себя я сделал пометку. Игорь Викторович знает больше, чем говорит. И Дмитрий Александрович — тоже. Оба что-то скрывают.

Буран на самом деле стих через шесть часов. Ветер упал, снег прекратился и на небе вроде даже показались звезды.

Мы с большим трудом вылезли из судна. Снегу навалило по пояс, а местами и по грудь. Лопаты, ломы, альпенштоки. Откапывали суда, чистили винты, проверяли двигатели.

— Где Сухов? — вдруг спросил кто-то. — Кто видел Виктора Петровича?

Я огляделся. Начальника экспедиции нигде не было.

— Сухов! — крикнул я.

Тишина.

— Виктор Петрович! — позвал я снова.

Никто не ответил.

— Он же был здесь, — сказал механик. — Я видел его, когда мы остановились пережидать буран! Пока все спали, он пропал!

— Может, отошел по нужде, — предположил кто-то.

— В такую погоду? — усомнился я. — Не похоже.

Я приказал обыскать окрестности. Мы разошлись в разные стороны, кричали, светили фонариками. Но следов нигде не было.

— Он что, сквозь землю провалился?

— Так не бывает! — хмыкнул Игорь Викторович. — Нужно искать.

— А если мы не найдем? — спросил Дмитрий Александрович.

Никто не стал рассуждать на тему того, что делать дальше. Каждый понимал, это плохо.

Мы искали час. Два. Три.

Безрезультатно.

Снег замел все следы, ветер стер их. Сухов исчез, словно его и не было.

— Что будем делать? — спросил механик.

— А что нм остается? Выдвигаемся к объекту, — сказал я. — Там хотя бы есть крыша над головой. Кто знает, вдруг он добрался до базы.

— А если он мертв?

— Тогда мы найдем его тело. Или то, что от него осталось.

Я посмотрел на Игоря Викторовича. Он отвел взгляд.

— Готовьте суда, — приказал я. — Через час выходим.

Мы погрузились, завели двигатели. Судна оторвались ото льда и медленно двинулись к острову Рудольфа.

Впереди — всего несколько километров. И какая-то тяжелая таинственность, словно она была живой.

Я сидел, сжимая в кармане пистолет, и смотрел в темноту за стеклом.

Вдруг к ко мне подошел один из КГБ-шников.

— Товарищ Громов, вы действительно верите, что товарищ Сухов мог уйти сам? Мне кажется, проблема становится серьезнее!