Наш ЯК-40 коснулся полосы аэропорта Архангельск ровно в четырнадцать ноль-ноль.

За иллюминатором — серое небо, низкие облака, на «бетонке» повсюду лежал снег, в воздухе тоже снег, гоняемый туда-сюда легким ветром.

— Ну все, прилетели! Выходим! — сказал Дмитрий Александрович, поднимаясь со своего места.

Мы спустились по трапу. Холод ударил в лицо, ветер пробирал до костей, забирался под куртку, леденил щеки. Я натянул шапку пониже, застегнул «молнию» до самого горла. Позднее, на градуснике, который я мельком увидел на здании аэровокзала, было минус пятнадцать. Но с порывами обжигающе холодного ветра казалось — все двадцать пять.

Нас встретил усатый капитан в старой шинели и шапке ушанке — молодой, с румяными от мороза щеками и сонными глазами. Он козырнул, представился и повел нас к отдельному зданию в стороне от главного терминала. Обычно такие помещения используют для транзитных военных — ничего лишнего, голые стены, казенная мебель, запах мастики и хлорки. Все по-минимуму.

— Остальные прибыли три часа назад, — сказал он, открывая дверь. — Ждут вас прямо здесь.

Внутри было хорошо натоплено. Пахло горячим кофе, немного парфюмом и еще чем-то неуловимым, но знакомым. Больше половины помещения занимал длинный стол, заставленный кружками, расстеленными картами, в дальней части стопка кожаных планшетов. Несколько человек сидели без курток, только в теплых свитерах или нательном белье. Кто-то читал, кто-то дремал, привалившись к стене. При нашем появлении все зашевелились, кое-кто поднялся со своих мест.

— Мы прибыли! Знакомьтесь, — сказал Игорь Викторович, пропуская меня вперед. — Капитан Громов, представитель ГРУ, аналитик из «Спектра». Будет работать с нами, обеспечит связь с руководителем проекта, поскольку он его сын.

На присутствующих эти слова не произвели никакого впечатления — они и так знали, кто я такой. Это несколько ущемляло мою позицию, поскольку они знали все, я ничего.

Тем не менее, я кивнул. Затем меня представили остальным.

Виктор Петрович Сухов — начальник экспедиции. Ему было лет пятьдесят пять, не меньше. Седой, с густой бородой, лицо в морщинах, обветренное, но глаза — живые, цепкие. Такие люди не боятся ни мороза, ни ветра, ни одиночества. Полярник до мозга костей. Скорее всего, он из местных и к делам Беркутова относится постольку-поскольку.

Он пожал мне руку — крепко, по-мужски, ничего не сказал, только кивнул. Слова ему были не нужны.

Сергей Сергеевич Пескунов — метеоролог. Молодой, лет тридцати, с горящими глазами и быстрой речью. Он поздороался, а затем начал сыпать терминами, что-то доказывая своему соседу. Я только и слышал про атмосферные фронты, циклоны, давление, влажность. Вроде ничего важного.

Михаил Иванович Глебов — врач экспедиции. Плотный, молчаливый, с большим рюкзаком, на котором был пришит большой красный крест. Из расстегнутого отдела торчали бинты, коробки с ампулами, какой-то прибор с проводами. Он окинул меня быстрым взглядом, заметил старый шрам на руке, но ничего не спросил.

Остальные — связисты, механики, радисты. Их лица сливались в памяти, имена вылетали из головы. Только двое — Осипов и Бауманов — держались особняком. Они не смешивались с остальными, переговаривались вполголоса, и я заметил, как они переглянулись, когда меня представляли. Эти точно из КГБ, опытный глаз сразу заметит. Точно так же держался и полковник Черненко.

— Вопросы есть? — спросил Виктор Петрович, когда все расселись.

— Когда выдвигаемся? — спросил я.

— Через два часа. Сначала плотно покушаем в столовой, затем проверим снаряжение и как только прибудет транспорт, отчаливаем. До Северодвинска примерно час езды. В порту нас уже ждем экспедиционное судно, которое и закинет нас до точки. Пойдем морем до острова Хейса, из группы островов Земли Франца-Иосифа. Дальше на судах на воздушной подушке доберемся до объекта. Это самая сложная часть пути, поскольку море уже замерзло, повсюду ледяные торосы и наносы. К тому же, на той широте уже царит полярная ночь. В общем, легко не будет.

— Почему не добираемся воздухом? — спросил я. — Разве так не быстрее?

— Время года неподходящее! — заметил Пескунов. — Над Баренцевым морем висит зона чудовищной влажности, а она порождает обледенение. Корка льда на корпусе и винтах запросто может стать причиной аварии. Скорее всего, вертолет пропавший две недели назад потерпел крушение по этой же причине, хотя тогда было немного теплее. К тому же, у Ми-8 не хватит топлива чтобы туда долететь. Ранее было проще, вертушка могла взлетать прямо с судна оборудованного площадкой и дозаправочным оборудованием. Сейчас такого судна в Северодвинске нет.

— Ясно. Сколько времени займет переход морем, а затем на СВП?

— Если погода не подведет — двое, максимум трое суток. Если подведет — неизвестно. Баренцево море зимой непредсказуемо, но главная сложность ледяные торосы. Мы вообще можем не найти прохода из-за завалов льда.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Я выдержал взгляд.

— Капитан, я так понимаю, вы в Арктике раньше не бывали?

— Нет, — честно ответил я. — Приходилось работать в пустынях, в горах, степях. В основном Сирия, Афганистан. Но не во льдах.

— Тогда слушайте и запоминайте, — сказал он. — Здесь не Афганистан. Здесь враг не человек. Здесь враг сама природа, холод. И холод не знает пощады. Думаю, нет смысла говорить, сколько бедолаг замерзли во льдах, потому что не понимали куда идут?

Я покачал головой. Он воспринял это по-своему.

— Вот что, после обеда я проведу вам отдельный инструктаж по технике безопасности, расскажу все от и до. Как только я буду уверен, что вы более-менее готовы, сообщу начальнику экспедиции.

Обед прошел быстро. Кормили на убой, иначе не скажешь. В таких условиях — это нормально. Голодный организм — слабый организм. Затем мне провели инструктаж, подробно разъяснив все азы пребывания в Арктике. В целом, все было понятно, а об остальном я догадывался. Достаточно подключить логику и смекалку и на многие проблемы решения напрашивались сами собой.

Через два часа двадцать минут мы уже ехали в УАЗ-ах. Дорога до Северодвинска была хотя и асфальтированной, но плохо чищенной, местами разбитой — колдобины, выбоины, лужи, замерзшие до состояния катка. Нашу машину трясло так, что иногда зуб на зуб не попадал.

Рядом сидел Дмитрий Александрович, смотрел в окно, молчал. Игорь Викторович — в другой машине, с начальником экспедиции.

— Что находится на «Объекте 82» на острове Рудольфа? — спросил я между делом.

— Увидите, — сухо ответил он. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Больше он не сказал ничего. Я думал о том, что этот человек наверняка знает намного больше, чем говорит. Но я не настаивал, лишь сделал еще одну попытку выудить из него хоть какую-то информацию. Время еще будет.

Северодвинск встретил нас ледяным ветром, запахом моря, йода и соли. Мы проехали через весь город — серые пятиэтажки, редкие прохожие, заснеженные улицы. Потом свернули к порту. Там, у причала, стояло большое судно.

«Профессор Молчанов». Экспедиционно-научное, ледового класса, с усиленным корпусом. Конечно, это не ледокол, но оно разработано как раз для работы в условиях Арктики. Довольно большое, метров восемьдесят в длину, крепкое и надежное. Сейчас, на фоне серого моря и низкого неба, оно казалось неестественным.

— Отходим через час, — сказал капитан судна — пожилой, с обветренным лицом, в меховой шапке. — Размещайтесь.

Мне выделили каюту — маленькую, тесную, с двухъярусной койкой и крошечным иллюминатором. Я бросил рюкзак, сел на нижнюю полку. Было слышно, как за бортом шумит ветер и плещется вода.

Баренцево море. Ноябрь. Ветер, холод, серое небо, которое сливалось с горизонтом так, что границы не было видно. Вода — темная, тяжелая, с редкими льдинами, похожими на белые пятна на черном фоне.

Я смотрел на это и думал о доме. О Лене. О Егорке. О том, что они там, в тепле, а я здесь — на краю света.

Вновь осмотрел материалы из папки, посмотрел карту. Сделал себе пометки, которые нужно было проверить. Сидеть в тесной каюте быстро надоело, поэтому я покинул ее и поднялся на палубу.

Несколько минут глядел вдаль на горизонт, когда сзади раздался голос.

— Что, Громов, волнуетесь?

Я обернулся. Ко мне подошел Сухов, начальник экспедиции. Он курил, выпуская клубы дыма, которые тут же уносило ветром.

— Есть немного, — признался я.

— Оно и понятно. Мне сказали, что вы первый раз в Арктике?

— Верно. Ранее бывать в ваших краях не доводилось.

— Тогда держитесь ближе к нам. Здесь шутки плохи. — Он потушил сигарету, посмотрел на море. — Вода в это время года — коварная. Температура около нуля. Падение за борт — и через пять минут человек теряет сознание. Через пятнадцать — умирает. И никто не успеет помочь. Даже если заметят сразу.

— Принял к сведению, спасибо.

— Хорошо. Кстати, те двое, что прилетели с вами. Вы вообще в курсе, кто они?

— Нет. Мне не сообщили. Просвятите меня, раз уж у вас есть информация.

— Вы что-нибудь слышали про НИИ «Гроза»?

— Нет.

— Это Научно-исследовательский институт. Очень неоднозначный и противоречивый. Их люди давно работают в этих местах, но доступ к острову Рудольфа они получили совсем недавно, всего полтора года назад. До этого, объект частично принадлежал ГДР.

— Серьезно?

— Именно так. Несмотря на то, что территория советская.

Это наводило на определенные мысли. Отец вернулся в ГДР именно после работы на севере. Теперь понятно, почему он не вернулся в СССР — ему не разрешили. Тут много вопросов, но в целом понятно. Затем, полтора года назад НИИ «Гроза» получает доступ к объекту и вновь привлекают моего отца, видимо, как специалиста. Вот куда он уехал — обратно, чтобы продолжить работу. И вот что-то пошло не так. Они зашевелились, обратились в правительство. Потеряли много времени, но все же нашли покровителей, например того же Беркутова. А дальше понятно, подключилось КГБ. Вероятно, тут придумали легенду чтобы все выглядело правдоподобно.

— Ну, я пошел. Чаю хочется. Вы, товарищ капитан, тоже долго тут не гуляйте, простудиться можно — сами не заметите.

Сухов ушел, а я остался.

Судно покачивало, кренило, бросало с борта на борт. Я переносил качку неплохо — не знаю почему. Вероятно, вестибулярный аппарат был хорошо развит или сказывались привычкы, выработанные годами службы.

Я бродил по палубе, смотрел на воду. Море было пустынным — ни кораблей, ни птиц, ничего. Вокруг только темная вода и унылое серое небо. Периодчически мимо проплывали льдины — маленькие, размером с машину или огромные, с футбольное поле. Судно обходило их, и я слышал, как лед иногда скребет по борту — тонко, жалобно, словно живой.

Потом поднялся на мостик. Капитан стоял у штурвала, смотрел вперед. Вокруг него суетились помощники — проверяли приборы, что-то записывали в журнал.

— Долго нам еще? — спросил я.

— Тридцать шесть часов, — ответил он, взглянув на меня. — Если погода не изменится.

Но погода изменилась. Ночью поднялся ветер.

Сначала он дул порывами, потом перешел в устойчивый, злой, с воем и свистом. Пошли волны — высокие, тяжелые, они накатывали на судно, иногда заливали палубу, заставляли корпус скрипеть и стонать.

Я лежал в своей каюте, слушал, как плещется вода за бортом, как гремят цепи, как где-то внизу работает двигатель.

Уснуть не получалось. Я смотрел в потолок, думал о предстоящем пути. О том, что ждет нас впереди. Мозг строил различные версии того, что могло произойти, но как раз за этим же занятием я сам и не заметил, как заснул.

К утру следующего дня ветер начал стихать, но более менее погода успокоилась к четырем часам вечера. Следующие десять часов прошли спокойно — за бортом было одно и тоже, смотреть почти что не на что.

Мы постепенно подходили к точке назначения.

Остров Хейса — клочок земли, затерянный во льдах. Небольшой, километров десять в поперечнике, весь в снегу и скалах. Здесь была советская база — несколько домиков, покосившихся от времени, ангары из гофрированного железа, техника, занесенная чуть ли не по самые окна. Имелось основное здание, где проходили все работы.

Было темно — полярная ночь, все-таки. Правда, она оказалась не совсем такая, как я представлял.

Нас встретили полярники — трое, с заросшими лицами, в плотных меховых комбинезонах. Они стояли на припае, держали в руках флажки — оранжевые, яркие, чтобы было видно в снежной пелене.

— Добро пожаловать, — сказал старший. — Мы вас ждали.

Судно причалило к припаю. С кормы сбросили трап, и мы выгрузились на лед. Я ступил на него — и почувствовал, как он прогибается под ногами. Тонкий, скользкий, опасный. Внизу, подо льдом, чернела вода.

— Не стойте на месте, — крикнул Виктор Петрович. — Идите быстрее.

Мы быстро выгрузились, прошли к домикам. Внутри было тепло. Пахло деревом, мазутом, горячей едой. Полярники натопили печь, на плите кипел чайник. Я снял куртку, шапку, сел на лавку.

— Ешьте, — сказал старший, ставя на стол кастрюлю с чем-то похожим на солянку. — Подкрепитесь. Сейчас никуда выдвигаться нельзя, а вот завтра с утра можно.

Я ел, смотрел в окно на заснеженную пустошь и думал о том, что это только начало.

Утром нас подняли в шесть. За окном еще было темно — полярная ночь давала о себе знать. Мы позавтракали, проверили личные вещи, оделись в специальные теплые комбинезоны, точно такие же, как и у местных полярников. Вышли на свежий воздух. Сегодня погода была хорошей, даже выступило солнце.

радусник показывал минус тридцать, но ощущалось как все сорок. Воздух был сухой, колючий. Через некоторое время он начинал обжигать неподготовленные легкие, заставлял кашлять.

Сухов собрал нас у ангара.

— Слушайте сюда, — сказал он. — Сегодня выдвигаемся к объекту. Расстояние — сто двадцать восемь километров. Идем на двух судах на воздушной подушке, «Гепард», проекта 1880. Это достаточно новая техника, но она себя хорошо зарекомендовала в здешних условиях. Скорость — около тридцати километров в час. По времени — четыре-пять часов. Но это если лед ровный, чего скорее всего, не будет. Будем решать проблемы по мере их появления. Вопросы?

Вопросы, конечно же были, но задавать их сейчас было глупо.

Далее он показал на карту.

— В это время года лед не ровный. Торосы, разводья, трещины. Местами — молодой лед, он тонкий, проламывается под весом. Местами — битый, суда на нем могут потерять управление.

— А что насчет обледенения? — спросил механик.

— Обледенение — главная опасность, — ответил Виктор Петрович. — Вода под судном — соленая. Она попадает на корпус, на воздушную подушку, на винты. На морозе она замерзает мгновенно. Если намерзнет лишний вес, судно потеряет управление. Или вообще встанет. Поэтому — никаких остановок. Идем до упора.

— А если все же встанем?

— Если встанем — будем откапываться. Вручную. Лопатами, молотками, в общем, чем придется. Времени это займет много. А времени у нас как раз мало. Еще неизвестно, что мы встретим на точке прибытия.

Специальные костюмы — теплые, непромокаемые, с капюшонами, с неопреновыми манжетами, чтобы снег не забивался под рукава. Жилеты, спасжилеты, перчатки в два слоя, очки-консервы, чтобы не ослепнуть от снега, на котором отражаются солнечные лучи. На ноги — унты, меховые, с толстой подошвой. В таком снаряжении я чувствовал себя космонавтом.

Солнце висело низко над горизонтом, светило тускло, совсем не грело. Наши суда на воздушной подушке стояли на льду, готовые к старту. Они были похожи на огромных серых жаб — приземистые, с толстым днищем, с винтами в кожухах. Винты были закрыты сетками, чтобы в них не попали льдины.

— Все, грузимся! — скомандовал Сухов.

Я сел рядом с Дмитрием Александровичем во второе судно. Игорь Викторович — в первое, с начальником.

Двигатели заревели. Громко, натужно, с металлическим оттенком. Судно дрогнуло, оторвалось ото льда и медленно заскользило вперед.

Мы на ебольшой скорости, около двадцати километров в час, двигались между торосами. Лед был неровным, судно подпрыгивало, кренилось, дергалось из стороны в сторону. Внутри было шумно — винты ревели, воздух свистел, корпус скрипел. Разговаривать было сложно, приходилось кричать.

Торосы были буквально повсюду — самых разных размеров, они поднимались на три-четыре метра, громоздились друг на друга, образуя хаотичные стены. Судно лавировало между ними, обходило, иногда почти касаясь бортами. Водитель — уже немолодой мужчина, с цепким взглядом и крепкими руками в мозолях — вел машину уверенно, явно пересекая эти нагромождения не первый год.

— Опасно, — громко сказал я Дмитрию Александровичу, когда мы миновали особенно узкий проход.

Он кивнул, не отрывая глаз от торосов.

— Опасно, — согласился он. — Но другого пути нет. Вездеходы провалятся под лед, а на лыжах долго и не менее опасно. Разве что ледокол сюда гнать, но это почти невозможно.

Время тянулось медленно.

Я смотрел на лед, на снег, на серое небо. Сейчас здесь было только холодно и страшно.

Через два часа мы остановились на короткий привал. Вышли из судов, размяли ноги. Кто-то курил, кто-то пил чай из термоса. Виктор Петрович сверился с картой.

— Примерно половину прошли, — сказал он. — Но дальше будет сложнее.

Он забрался на один из торосов, принялся осматривать льды на северо-востоке. Минут пять он изучал путь впереди, затем спустился обратно.

— Так, внимание. Картина хуже, чем я думал. Там ледовое поле. Торосы выше — местами, до десяти метров. Проходы уже перемешало, так что пройти мы там скорее всего уже не сможем. Нужно будет делать крюк. Лиюл восточнее, либо западнее. Но западнее в прошлый раз уже были намесы, которые мне не нравились. Так что лучше взять восточнее. Километров на двадцать.

Я посмотрел на бескрайнее ледовое поле. Оно уходило за горизонт, белое, слепящее, с редкими темными пятнами — там, где лед был тонким и проглядывала вода.

— Если мы сделаем крюк, сколько времени потеряем? — спросил я.

— Часа два-три. — Виктор Петрович убрал карту. — Но если попробуем пройти напрямик, можем потерять судно. Или людей. Выбирайте.

Посовещались, естественно выбрали крюк.

Мы снова сели в суда, двинулись дальше. Теперь лед стал еще хуже. Торосы поднимались на шесть-восемь метров, смыкались над головой, образуя ледяные коридоры. Судно с трудом пробиралось между ними, винты выли на пределе, корпус скрипел и стонал.

Брызги от подушки летели во все стороны. Они попадали на корпус, на винты, на стекла. И тут же замерзали, превращаясь в ледяную корку. Водитель то и дело включал обогрев, но он не справлялся.

— Обледенение, — сказал Дмитрий Александрович, показывая на лобовое стекло.

Я посмотрел. Стекло было покрыто толстым слоем льда, сквозь который почти ничего не было видно. Водитель включил дворники, но они тут же замерзли, превратившись в бесполезные куски резины.

— Будем останавливаться?

— Нельзя! — отрезал водитель. — Если остановимся, замерзнем здесь. Откопаться не сможем.

Скорость упала еще больше. Судно двигалось медленно, почти ползло, словно ощупывая путь перед собой. Водитель смотрел в боковые стекла, лавировал между торосами, объезжал трещины. Я сжимал поручни, смотрел вперед и думал о том, что если сейчас что-то случится — выжить здесь будет непросто.

Дмитрий Александрович молчал. Я заметил, что он сжимал в руке какую-то вещицу — медальон, наверное. В любом случае, он нервничал.

Мы обогнули ледовое поле, вышли на открытый участок. Впереди снова были торосы, но пониже. Водитель прибавил газу, судно рванулось вперед.

— Уже скоро, — сказал он.

Я внимательно смотрел в окно, более менее чистое ото льда. И вдруг заметил кое-что важное.

Слева от нас, в полукилометре, среди завалов из торосов, торчали темные обломки вертолета. Ми-8 — я узнал его по характерному силуэту, даже сквозь снежную пелену. Он лежал на боку, искореженный, с пробитым фюзеляжем. Винты были сломаны, хвостовая часть оторвана и валялась отдельно.

— Стойте! — крикнул я. — Остановите!

Водитель затормозил. Судно замерло на льду.

— Что там? — спросил Дмитрий Александрович, щурясь.

— Вертолет, — ответил я. — Наверняка тот самый, что пропал ранее… Нужно проверить его!