Но вместо выстрела последовал сухой щелчок.

На мгновение у меня внутри всё оборвалось — а потом взорвалось адреналином. Короткой, бесконечно ценной доли секунды — мне хватило, чтобы ожить. Прямой призыв действовать, без промедлений, раз выпал такой шанс.

Я не думал. Я никогда не думаю в такие мгновения. Тело знает лучше головы, работает автоматически.

Резкий уход влево — пусть выстрела не произошло и пуля не вылетела, но привычка, годами выработанная в афганских и пакистанских горах, сирийских равнинах, заставила меня сломать линию огня. На мгновение я увидел лицо предателя Саблина, его изумленный, растерянный взгляд, в котором уже появились первые признаки страха. Очевидно, что подобного поворота событий он совершенно не ожидал.

Правой рукой я резко перехватил его запястье. Левая легла на тыльную сторону кисти — и я надавил туда, куда сустав не должен гнуться.

Саблин вскрикнул. Коротко, по-звериному, будто трусливый пес, которому прищемили лапу. Я тут же довернул, вкладывая в движение вес всего корпуса, и услышал хруст. Плотный. Примерно так ломается ветка дерева.

Кисть хрустнула. Тот громко вскрикнул, практически утратив способность сопротивляться.

Пистолет, что подвел своего владельца, упал в рыхлый снег. Саблин отшатнулся, прижимая искалеченную руку к груди, и я вновь увидел его лицо — бледное, перекошенное, с глазами, в которых был уже не страх, там была паника. Не от боли даже. От того, что он, такой дерзкий и удачливый, смог взять самого Громова, но в самый последний момент упустил такую возможность. Что я живой и что теперь его ждет.

Я рывком приблизился к нему и совершив выпад, с силой зарядил ему прямым точно в нос. Под кулаком отчетливо хрустнуло. Старлей отшатнулся, не удержал равновесия и рухнул в снег. Быстрый анализ показал, что противник временно не способен оказывать сопротивления.

— Дурак, — громко, но тем не менее спокойно произнес я. Удивительно спокойно. В ушах гудело, сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно. — Ты забыл, с кем связался? Я капитан Громов, герой Советского Союза, а ты теперь позор для своей Родины!

Хорошо же ему прилетело. Лицо у чекиста было в крови, на снегу различались капли замерзающей крови.

— Ненавижу! — выдавил он сквозь зубы, и я услышал в его голосе злость и разочарование и, кажется, даже обиду. Ну ещё бы, ведь я спутал ему все карты, когда казалось, что все хорошо.

— Угу! Раньше нужно было думать! — процедил я, затем добавил. — Ты совершил самую большую ошибку в своей никчемной жизни! До самого конца не отмоешься.

Наклонившись, я поднял его «Стечкин», отряхнул от снега и быстро проверил. Так-то ствол надежный, что произошло и почему тот не выстрелил — с ходу не определить. Магазин полный, патрон в стволе есть. Любопытно, но этому наверняка есть логичное объяснение.

Скорее всего, выстрела не произошло потому, что оружейное масло на такой низкой температуре попросту задубело, по сути превратившись в смолу, а сам механизм промерз. Судя по всему, Саблин ранее сначала выходил из бункера на мороз, потом вновь вернулся к костру, отогрелся и вышел вслед за мной. Внутри образовался конденсат, даже в небольшом количестве, а после он же и замерз превратившись в иней. Возможно, порох в патронах тоже просел, капсюль задубел. Пожалуй, тут была совокупность нескольких факторов. Фортуна по-прежнему на моей стороне.

Пальцы у меня дрожали — в большей степени от холода, и возможно, от выброса адреналина.

И вдруг заработало судно на воздушной подушке — двигатели взревели так, что снег взметнулся столбом. В полумраке я увидел, как распахнулась дверь кабины, и оттуда выскочил Бауманов. Невысокий, коренастый, в темном комбинезоне и с автоматом Калашникова наперевес. Он почти не целился — просто открыл огонь в нашу сторону, поливая пространство очередями. Это эффектно, но совершенно не эффективно.

Пули хаотично взрывали снег, фонтанчики взвивались то тут, то там. Одна из пуль ударила по льдине рядом со мной и крошечные осколки льда хлестнули по лицу.

— Ложись! — крикнул я Саблину.

Он неловко упал сам, прижимая поврежденную руку к телу, и замер, вжимаясь в снег.

Я прыгнул за торос. Тело работало само — перекат, группировка, нырнул за ледяную глыбу, словно за бетонную стену. Вторая очередь ударила в лед, как раз в том месте, где я только что был. Крошка снова брызнула в лицо, холодно и остро.

Бауманов стрелял вслепую. Метель и полярная ночь мешали ему видеть, но он приблизительно знал, где мы. Возможно, даже, видел движение. Горец, мать его. Чувствовал.

— Осипов! — заорал Бауманов. — Ну, давай!

Второго я не видел. Значит, он изначально не был на судне, скорее всего, он уже где-то рядом с нами. Не просто же так судно какое-то время просто стояло, не двигаясь с места.

Я торопливо прижался спиной к льдине, вытащил свой ПБ-1С. Прикинул расстояние до СВП. Нет. Бесполезно бить из пистолета на такой дистанции, только свою позицию зря выдам. Но сидеть и ждать случайной пули тоже не дело. К тому же, в расстегнутой куртке, без шапки и перчаток, на ветру было холодно. А ледяная рукоять пистолета вызывала боль в руке, сводила мышцы. Так долго не просидишь.

Я бросил взгляд на Саблина — тот бесформенной массой скрючился за льдиной. Очевидно, что его судьба тех двоих не сильно волновала, иначе стрелять бы не стали. Что же, это даже хорошо. Слаженной работы у них не получилось, хотя могли бы все сделать как положено. Просчитались, причем глупо и все вместе.

На чекисте тоже была расстегнутая куртка, шапка отсутствовала, а состояние было каким-то вялым. Он неестественно медленно реагировал на угрозу, не пытался сменить позицию.

Плевать на него… Хотя, нет! Он многое сможет рассказать, прояснить картину и возможно дать ответ, на кой-черт я сдался Беркутову⁈

Я приготовился перебежать к нему и затащить к себе, затем сделать пару выстрелов в сторону судна. Чтобы шугануть. Сумасшествие, конечно. Но другого выхода и не было. Саблин — предатель, Морозов ранен, врач в бункере. И я один против двоих с автоматом.

Бауманов прекратил стрельбу, начал лавировать и подгонять судно ближе. Где же, черт возьми, Осипов?

Когда рев транспорта усилился, я крепче сжал пистолет, пытаясь унять дрожь. Заметил справа промелькнувший силуэт. Это точно Осипов — эти двое решили взять меня в полукольцо? Ну-ну!

Вдруг, со стороны бункера послышалась стрельба. Кто стрелял, непонятно. Но тем не менее, ему удалось спугнуть Осипова, а я, изловчившись выстрелил ему вдогонку и, кажется, зацепил в плечо. Тот коротко вскрикнул и скрылся. Далее я увидел, как судно поворачивает — и уходит с линии огня. Ведь СВП, это вовсе не бронетранспортер, брони там нет. Так и оказалось, судно прошло мимо, быстро скрывшись в темноте. Стрельба со стороны бункера тоже прекратилась — расстояние до него примерно метров тридцать.

Тишина. Только громко выл ветер. Погода снова портилась.

Я поднялся. Ноги дрожали от волнения и холода. Подошел к Саблину. Он сидел на коленях, опустив голову, прижимая к груди сломанную руку. Смотрел в ту сторону, где скрылось судно. С надеждой, которая медленно умирала в его глазах.

— Ну что, герой⁈ Они тебя бросили! — громко крикнул я. — Ты для них теперь обуза, улика. Отработанный материал.

Он не ответил, его лицо перекосило от угасающей ярости и злости. Боль, страх и осознание безысходности говорило само за себя.

Я заломил ему здоровую руку за спину, рывком поднял на ноги и потащил к бункеру. Он даже не сопротивлялся.

Морозов стоял у открытой гермодвери, облокотившись о стену, дышал тяжело. В руках автомат Калашникова, возможно, тот самый, что ранее был у Козырева. Выглядел он неважно, но в глазах горела решимость, что я невольно уважительно кивнул.

— Ты вовремя подоспел, — крикнул я. — Спасибо!

— Я слышал, что он говорил, — ответил Морозов глухо, смотря на Саблина с такой ненавистью, что она чуть ли не физически ощущалась в воздухе. — Выходит, мы все это время рядом с предателем ходили. Чай с ним пили. Спали рядом. Мы с ним даже работали вместе. Как же так?

— Дерьмо случается! — бросил я. Сейчас у меня ни к кому не было доверия. Ушлые люди повсюду.

— Это же он Сухова убил? И наших ребят? — спросил врач.

— Он. Можете потом спросить, как и зачем. Если совесть осталась, расскажет.

Морозов дернулся, потянулся к пистолету, но доставать его из кобуры не стал. Я увидел, как его рука дрожит. Не от слабости. От ярости, которую он с трудом сдерживал.

— Внутри поговорим, — сказал я. — Нужно согреться. Так и замерзнуть несложно.

Мы прикрыли внешнюю дверь. Внутреннюю закрыли, затем подперли ящиками, контейнерами, всем, что было здесь ранее. Врач Михаил Иванович молча подошел к Саблину, осмотрело ему руку. Перетянул, повесил на перевязь — грубо, без всякой осторожности, так, чтобы только зафиксировать. Даже обезболивающего не дал.

— Сволочь ты, — буркнул он, отходя. — Как тебя земля носит⁈

Я оставил Саблина в углу центрального зала, лицом к стене. На коленях. Пусть чувствует. Козырев выглянул из своей комнаты — я видел его тень в проеме, видел, как он сжимает в руке бутылку из-под водки. Я махнул ему, мол, сиди и не высовывайся. Всему свое время.

Сам сел напротив раненого чекиста. Достал его же «Стечкин», сначала хотел его разобрать. Но потом передумал, просто положил рядом, пусть отогревается. Мой пистолет был при мне, лежал в кармане куртки.

— Я думаю ты понимаешь, что выбора у тебя особого нет. Рассказывай. И то что ты скажешь, будет играть прямое значение для того, чтобы мне решить, оставить тебя в живых или же поступить с тобой так же, как ты с Суховым!

Саблин молчал. Губы его побелели — от боли или от упрямства. Он смотрел в пол, и я видел, как он собирает остатки достоинства, как пытается сохранить лицо.

— Что рассказывать? — наконец выдавил он. — Я ничего не знаю.

— Ты врешь! — спокойно пояснил я, почесав затылок. — Не упрямься, только хуже сделаешь! Меня интересует много вопросов…

— А мне плевать, что там тебя интересует! — презрительно хмыкнул предатель.

Ага, ну, эта тактика мне знакома — ничего хорошего он этим точно не добьется, уже проходили такое не один раз.

— Вот как? — я наклонился ближе. Наши лица разделяли каких-то тридцать сантиметров.

— Ты убил Сухова. Бросил его в расщелину, как бродячую собаку. Ты, тварь паршивая, отравил четырех человек чаем, пока они спали. Они ни в чем не виноваты, они доверяли тебе. Ты же офицер КГБ! Вспомни тот момент, когда тебе выдавали погоны! Они называли тебя по имени, мы работали вместе, а ты подмешивал им в кружки смерть? И теперь ты сидишь здесь, скулишь от боли и говоришь мне, что «ничего не знаешь»?

Он дернулся, но промолчал.

— Ты хоть понимаешь, что такое умереть от отравления, когда тело и без того испытывает сильный стресс и перегруз? Им было страшно, у них наверняка есть семьи. Ты видел их лица, Саблин? А? Ты понимаешь, что натворил? Ты смотрел им в глаза, пока они корчились?

— Громов, катись к черту, — прошипел он.

— Это успеется. Ты мне вот что скажи, за что ты продался Беркутову? Что он тебе пообещал? Карьеру? Звание? Государственную награду? Что?

— Уже не важно. Я провалил дело.

— Верно, провалил. Потому что не рассчитал свои силы. У тебя были шансы, но нет, тебе захотелось покрасоваться, а ведь мог просто пристрелить меня ранее, чего же ждал?

Я продолжал давить морально, видел, как его раздирает изнутри. Совесть где-то ещё имелась.

— Да хватит уже! Тебе-то какая разница?

— Нет, не хватит, — я повысил голос, надавив. — Я скажу, когда хватит. Ты работал на человека, который продает страну. Я знал подобного ему, генерал-майор Калугин. Слышал про такого? О, конечно же ты слышал, ведь его убийство получилось максимально чистым. Его убили свои же, а я просто наблюдал со стороны, дергая за ниточки. Чисто и наверняка. Раньше такого никто не делал.

— Я знаю, кто ты! Ты всего лишь один человек! которому повезло. А я офицер КГБ!

— Да, зато какой человек! — ответил я, усмехнувшись. — Но в отличии от тебя, я верен своей стране, а ты просто кусок дерьма. Где слаще, там и липнешь. Ты предатель. Хуже того — ты сам помог развалить систему, сдал все, что у тебя было человеческого. Совесть. Честь. Присягу. Ты даже не за деньги это сделал. За обещания. За звание, которого ты уже не получишь. Ты купился, как последний щенок, на подачку. И теперь ты хочешь умереть молча, как герой? Не выйдет. Герои не травят своих. Я доложу в штаб, и уверен вердикт будет справедливым. Ты более не являешься сотрудником КГБ, ты предатель.

Он поднял на меня глаза. В них уже не было прежней стали. Только усталость и, кажется, что-то похожее на стыд.

— Ты не знаешь, каково это, когда тебе не оставили выбора, — тихо сказал он.

— Оставили, — отрезал я. — Выбор есть всегда. Даже когда тебе в спину дышит смерть. Я выбирал. И ты выбирал. Поэтому, мы по разные стороны.

Я тяжко вздохнул, шагнул ближе, взял его сломанную кисть — бережно, рывком. Он дернулся от приступа боли, но я удержал. Постепенно начал давить. Медленно. Сначала на мизинец. Потом на безымянный. Наращивая давление, как на гитарной струне.

Он закричал. Не мужественно, не сдержанно. Он заорал — хрипло, со слезами, с нотками бессильной ярости. Звук разнесся по бункеру, ударился о бетонные стены и вернулся эхом, многократно усиленным.

— Итак, поговорим?

— Да! Буду! Прекрати!

Я отпустил. Он сполз по стене, вытирая лицо рукавом. На глазах — слезы. Не от боли. От унижения. Я видел это в Афганистане, когда пленные понимали, что больше не могут играть роль.

— Давно на Беркутова работаешь?

Сбивчиво, выдыхая слова с паузами, он заговорил:

— Года два. С позапрошлой осени. Он вышел на меня через одного человека в управлении. Сказал, что нужен «свой глаз» в «Спектре». Денег дал сразу — полторы тысячи. И пообещал быстрый карьерный рост, до подполковника уже через шесть лет, если все сделаю чисто.

— Что значит «чисто»?

— Без следов. Без шума. Чтобы никто не копал. Вертолет — подстроили аварию, когда поняли, что объект не пустой. Сухов — убрали, потому, что он знал про Козырева и его бы заподозрил. Чай… Чай я сам сыпал. Цианид. Мне дали в ампулах. Растворяется без следа.

У меня внутри закипало. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Зачем нас всех сюда притащили? Зачем меня? Отца здесь нет и не было.

Саблин поднял на меня мутные глаза.

— Ты — приманка, Громов. И одновременно смертник. Если операция вскроется — крайним назначат тебя. Таков план. Капитан Громов, герой Афганистана, вдруг самовольно покинувший место службы, организовавший экспедицию без санкции своего командования, погубивший людей в экспедиции и самом бункере. Легенда уже готова. Беркутов написал докладную на имя начальника ГРУ. Там всё — от твоей психологической неустойчивости до связей с ненадежными элементами. Ты стал бы героем, у которого поехала крыша и который сам испортил себе репутацию.

— Что вы хотели сделать? Выкрасть оставшиеся секреты, добить всех, а меня выставить психом-убийцой? Например засевшего внутри, с бомбой? Чтобы взорвать и себя и других. А твое тело? Ты бы сбежал, но для всех пал бы смертью храбрых, да?

— Труп? — он усмехнулся горько. — Осипов и Бауманов должны были забрать мою форму, обгоревшую, со следами взрыва. Скажут — погиб при выполнении задания. Геройски. Орден посмертно. Матери — похоронку.

— А правда?

— Правда никому не нужна, — тихо сказал он. — Я понял это давно.

— Зачем здесь взрывчатка?

— Объект должны были уничтожить люди Беркутова после того, как вывезут документы и образцы. Но КГБ-шники, появились неожиданно. Вмешались тогда, когда никто не ждал. Беркутов такого не ожидал. Ему пришлось срочно менять план. Внедрять меня. Взорвать хотели уже после того, как уберут всех свидетелей. В том числе и тебя.

— Какие образцы? Что за разработки?

Саблин помолчал. Потом сказал тихо:

— Источник электроэнергии. Автономный, почти вечный. На основе изотопов. Сергей Громов довел его до ума в прошлом году, но работа ещё не закончена. Всё здесь. Договор с немцами был, но Беркутов переиграл всех — нашел американских покупателей. Платят в валюте. Много. Обещали ему гражданство США и особый статус. А здесь, на объекте, хранились разработки и документация. Прототип. Все, что не успели вывезти в январе. Сергей Громов продумал это. Без него работу завершить проблемно.

— И что дальше?

— Через пять дней должна была состояться передача, на пустынном острове. Условный сигнал. Если бы ты не помешал, мы бы ушли отсюда сегодня утром — товар бы забрали с моря, в тридцати километрах от острова Хейдса. А бункер сожгли бы взрывом. И никаких следов.

Я откинулся назад, прислонился к холодной стене. Голова шла кругом. Беркутов — не генерал. Хитрый и коварный аферист. Предатель. Торговец оружием, прикрывающийся погонами. И мы — пешки. Расходный материал.

— Зачем ему было нужно привлекать меня? Зачем меня сюда тащить, если отца нет? Из-за него? Но это крайне маловероятно.

Саблин посмотрел мне в глаза, затем опустил голову.

— Я не знаю, Громов. Правда. Он мне не докладывал. Сказал — «Громов должен поехать. Это важно. Любой ценой». Может, месть. Может, ты ему где-то перешел дорогу. Или ты живой свидетель того, что он не тот, за кого себя выдает. В «Спектре» тебя уважают. Твое слово многое значит. А мертвый Громов — просто сводка. Похоронка.

Я закрыл глаза. Стыд обжёг изнутри. Я поверил этому человеку. Я пожал ему руку. Я сел с ним в судно. Я доверил ему жизнь.

И он платил мне пулей.

Я встал. Медленно, чувствуя, как ноет спина от этого бесконечного дня.

— Ты предал всех, кто был с тобой. Ты убил людей, которые смотрели тебе в глаза как товарищу. Ты хуже, чем Осипов с Баумановым. Те хоть не притворялись. А ты… ты пил с нами чай. Ты шутил. Ты спрашивал про семью. И в тот же вечер сыпал яд в кружки.

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты не представляешь, каково это — отпевать товарищей в чужих краях, когда нет даже тел. Я через это прошел. И теперь я знаю, кто за это ответил.

Я повернулся к выходу из зала. В проеме стоял Козырев. Он слышал всё. В руке он сжимал топор так, что побелели костяшки. Глаза его были красными, но в них уже не было безумия. Почти. Только холодная, спокойная ярость.

— Громов, — сказал он тихо, но внятно. — Отдайте его мне.

— Зачем это?

— Он заслуживает смерти. Как дикий зверь, не умеющий себя вести. Не похоронил даже. Своих товарищей травил. Я смотрел на льды каждый день. Я знаю, как там холодно. Пусть он тоже узнает.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Саблин, услышав эти слова, затравленно оглянулся, прижался к стене.

— Нет, — сказал я. — Не сегодня. И не так.

— Почему? — голос Козырева дрогнул.

— Потому что мы — не они. Мы не убиваем безоружных. Даже таких, как он. Он ответит. В Москве. Трибунал. Расстрел. Но не здесь и не сейчас.

Козырев молчал.

— Он заслужил.

— Заслужил, — согласился я. — Но не тебе принимать решение, жить ему или нет.

Я подошел к Саблину, наклонился, заглянул ему в глаза.

— Ты поедешь с нами, если мы выберемся. Живой. И ты расскажешь всё, что знаешь. Каждому следователю. Каждому прокурору. Ты покажешь на Беркутова. Ты подтвердишь, что он — предатель. Это единственный шанс для тебя не сдохнуть здесь, как собака. Понял?

Он кивнул. Медленно. Бессильно.

— А если мы не выберемся, — добавил я, выпрямляясь, — то Козырев всё же получит свое удовольствие. Думай об этом сегодня ночью. Думай хорошо.

Я отошел к выходу из зала, к импровизированному лагерю. Морозов лежал на спальнике, врач возился с его раной. Увидел меня — кивнул.

— Долго нам тут торчать?

— Не знаю, — ответил я. — Но судно у них одно. Второе мы починим, как только буря утихнет и погодные условия позволят. Или не мы — так те, кто придет за нами. Беркутов не бросит объект. Слишком много улик. Он вернется. Или пришлет других.

— А если нет?

— Тогда мы прорвемся сами. Я не намерен замерзать здесь. Я хочу знать, что уроду по фамилии Беркутов, от меня нужно?