Я смотрел на Козырева, но тот глядя куда-то на пол, молчал.

При этом глаза техника рассеянно блуждали туда-сюда, пальцы дрожали, губы беззвучно шевелились, словно он вел разговор с кем-то невидимым, кого видел только он сам. Ничего внятного сказать не мог, только бормотал какую-то ерунду.

— Беркутов? — спросил я еще раз. — Знаешь его?

Козырев заметно вздрогнул, дернулся, вжался спиной в бетонную стену. Посмотрел на меня затравленным, испуганным взглядом. Глаза расширились, зрачки же наоборот сузились. Он замотал головой — быстро, нервно, будто пытался стряхнуть с себя липкую паутину страха. Он по-прежнему бормотал бессвязный бред. Потом всхлипнул, посмотрел на меня рассеянным взглядом, от которого даже мне стало не по себе.

— Нет-нет-нет… Не надо про него… Не надо… — он сполз по стене, сел на корточки, закрыл лицо руками. — Он плохой, очень плохой человек.

— Это я уже знаю, — кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Я и сам так считаю. Но чтобы что-то сделать и помочь вам, я должен понимать, откуда вы его знаете и какое он имеет отношение к этому объекту! Любая информация. Расскажите?

— А! Я понял! — вдруг расплылся тот в странной, даже безумной улыбке. — Это он тебя послал, да? Я знаю! Это он!

— Козырев! — гаркнул я. — Я не имею никакого отношения к научно-исследовательскому институту. Я уже это говорил!

— Врешь! — он вскинул голову, и я увидел его выпученные глаза — красные, безумные. Здравого смысла в них не было, только животный страх и какая-то непонятная уверенность в своих словах. — Все врут! Он врет, вы врете, они врали. Кругом ложь. Я никому не верю. Никому.

Да твою же налево! Вот как с таким разговаривать?

Техник Козырев то успокаивался, то вновь выходил из себя и тогда с ним невозможно было найти контакт. Это что же, вот так может поехать крыша у человека, который с января торчит тут один? Как-то слишком странно! Вероятно, такому поведению способствовал еще какой-то фактор.

Он вдруг схватился за голову, закачался вперед-назад, забормотал что-то на непонятном языке. Может, на том, что придумал сам, за долгие месяцы одиночества. Старший лейтенант Саблин, стоявший у двери, не сдержался и фыркнул. Я бросил на него укоризненный взгляд.

— Максим, — сказал он негромко, но в тишине помещения его голос прозвучал более чем отчетливо. — Ты посмотри на него… У него же с головой не в порядке, чего ты от него хочешь добиться? Он тут в одиночку свихнулся, с голосами разговаривает, а ты пытаешься ему допрос устроить. Не думаю, что его слова можно вообще воспринимать всерьез.

В глазах Саблина читалось раздражение, усталость и что-то еще, чего я пока не понял. Он ясно давал понять, что не верит сумасшедшему, что от него мы добьемся хоть чего-то дельного. Может, в чем-то он и был прав. Может, я действительно зря тратил время — человеческий мозг это сплошные потемки. С ним даже просто находится рядом уже было неприятно. Однако чуйка, которая никогда меня не подводила, подсказывала — не все так просто. Этот человек наверняка видел то, чего не видели мы. И он мог рассказать, если найти к нему подход и не мешать. Но для этого нужно создать условия…

Я поднялся, прошел обратно в общее помещение и распечатал один из ящиков. В нем была водка. В стеклянных бутылках, по ноль пять литра, сверху закупоренных жестяными пробками. Было шесть бутылок, предназначалось как средство, чтобы согреться или что-то отметить.

Взяв одну, я вернулся в помещение. Посмотрел на Саблина внимательным взглядом.

— Выйди, — сказал я.

— Чего? — Саблин недоуменно поднял бровь.

— Выйди, старший лейтенант. Я с ним один поговорю.

— Но… Ты уверен?

— Да! Это приказ, — отрезал я. — Иди, проверь, как там Морозов. И не мешайте.

Саблин хотел возразить, но благоразумно передумал. Стиснул зубы, кивнул и вышел за дверь. Я остался с Козыревым наедине.

Он сидел у стены, поджав колени к груди, и раскачивался. Глаза его были открыты, но он смотрел в одну точку — туда, где стена встречалась с полом. Может, видел там что-то. Может, никого. Губы его шевелились, но звука не было. Я не торопил. Просто сидел напротив, сложив руки на коленях, и ждал.

Я прошел вглубь помещения, осмотрелся. Нашел то, что наверняка служило Козыреву кухней. Здесь стояли пустые деревянные ящики из-под тушенки, рыбных и овощных консервов. Имелась большая емкость с водой, стеллажи с какими-то бумажными брикетами. Один из них был вскрыт, внутри оказались галеты. В целом, выбор в плане продуктов питания весьма невелик, да и запас не очень-то и большой.

В углу я заметил шкаф с посудой. Чистой там почти не было, зато нашлись стаканы. Самые обычные советские граненые стаканы. Сдув пыль из одного, я раскупорил бутылку, налил половину. Затем подошел к Козыреву.

— Пей! — я протянул ему стакан.

— А?

— Пей, говорю! Тебе станет легче, мозги приведешь в порядок!

Честно говоря, решение было продиктовано неосознанно. Просто пришло в голову интуитивно. Не знаю, можно ли людям в таком состоянии употреблять алкоголь и не станет ли хуже… Я об этом даже не думал. Однако интуиция подсказывала — сейчас это поможет!

Тот несколько секунд молча смотрел на стакан, потом осторожно взял его. Понюхал. Лицо расслабилось, будто бы он узнал этот запах. Даже улыбнулся. А потом взял, да и махнул все содержимое себе в рот. Разом, будто это была просто вода, а не сто с лишним грамм водки. Нет, я не хочу сказать, что это много. Сам неоднократно, в прошлой жизни, разумеется, выполнял офицерскую традицию — выпить стакан водки, на дне которого лежат новые звездочки. Ну и представиться нужно. Молодые офицеры иногда не вывозят — многовато это, а кто-то и целую бутылку может в себя спрятать. Но для кого-то и сто грамм водки — это много.

Козырев зажмурился. То ли от удовольствия, то ли от забытого чувства. Не знаю.

Прошло несколько секунд.

Он отставил стакан в сторону. Открыл глаза и посмотрел на меня.

— Спасибо. А еще есть?

— Есть. Что, хорошее лекарство? — слегка удивился я, заметив, что и взгляд у него стал более ясный.

— Да. Хорошо. Словно в голове что-то перевернулось.

Я налил ему еще четверть стакана — пока хватит. А то еще напьется сейчас.

Повисла тишина. Прошла минута. Другая. Третья.

Время тянулось медленно, как патока. Тишина давила на уши. Но я ждал. Потому что иногда молчание — лучший допрос.

— Что я знаю о Беркутове? — тихо переспросил Козырев.

— Да. И не только. Все с самого начала.

— Хорошо… Меня пригласили в «Грозу» в шестьдесят шестом году, — начал он, и голос его стал как-то спокойнее, ровнее, словно он пришел в себя. Словно кто-то щелкнул выключателем, и безумие отступило на задний план. — Я тогда молодым был. Двадцать три года. Техник. Радиотехник. Сказали — работа важная, государственная, секретная. Я согласился. Дурак был. Молодой. Глупый.

Он замолчал, потом продолжил, и голос его стал глубже, словно он вспоминал что-то, что пытался забыть:

— Сначала Архангельск. Там была морская база. Потом Новая Земля. Полигоны, холод, ветер. А потом — сюда. На остров Рудольфа. Я присутствовал при окончании строительства этого объекта. Видел, как этот комплекс возводили. Скалы взрывали, бетон заливали, технику завозили. Мороз, ветер, полярная ночь — а они строили. Не все получалось, были проблемы. Я тогда думал — ради чего? Ради науки? Ради страны? Ради будущего? Не знаю, так и не понял.

Я слушал, не перебивая. Он набирал скорость, словно боялся, что я остановлю его.

— А потом приехал он, — Козырев сжал кулаки, и я увидел, как побелели костяшки. — Беркутов. Проверяющий. Сразу видно было было — человек с большими амбициями. Не просто проверить приехал, а власть показать. Алчный. Коварный. Хитрый. Как змея. Он не наукой интересовался, не разработками. Ему нужно было одно — чтобы перед ним все пресмыкались. Чтобы его боялись. Чтобы его слушались.

— Он часто бывал в Америке, — продолжал Козырев, и в голосе его появились металлические нотки. — На научных конференциях, якобы. А на самом деле — связи налаживал. Мы тогда не понимали. Думали, так надо. Думали, обмен опытом с западными коллегами. А он тайно продавал наши секреты и информацию о разработках, о технологиях, о планах. А взамен получал деньги. И обещания. И поддержку. На будущее.

— А что же ваш начальник объекта? — спросил я. — Он что, не знал?

— Знал, — Козырев усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Конечно, знал. Но что он мог сделать? Беркутов быстро его сместил. Выставил в плохом свете. Одним телефонным звонком. Сказали — перевели на повышение. А сами… выгнали в никуда. Ссылка, по сути. А на его место встал сам Беркутов. По документам — руководитель. По факту — оккупант. Он здесь почти не появлялся. Только наездами. Многих сотрудников уволил, когда они пробовали с ним спорить. Пару раз в год устраивал чистку.

— А чьи достижения он присваивал?

Козырев посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, узнавание. Может быть, сочувствие.

— Вашего отца, — сказал он. — Сергея Громова. И других ученых. Но в основном — Громова. Сергей Алексеевич многое здесь создал, двигал науку. А Беркутов… Беркутов просто подписывал бумаги. Докладывал наверх. «Мои люди», «мои разработки», «мои достижения». Ваш отец молчал. Не хотел скандала. Тот запрещал ему покидать объект, несколько лет. Все думали, правда восторжествует. Но время шло, а ничего не менялось. Я тоже думал, что рано или поздно все встанет на свои места.

— Не встало, — сказал я.

— Не встало, — согласился он. — Был и несчастный случай.

— Какой?

Он вздрогнул. Одернул рукав, хотя там нечего было одергивать. Помолчал. Я видел, как он борется с собой, как воспоминания давят на него, как он пытается загнать их обратно, туда, где они не причиняют боли.

— Несчастный случай, — повторил он. — Так написано в отчетах. Так Беркутов приказал написать. Но я видел. Своими глазами. Несчастным там и не пахло. Беркутов его в опасную зону послал. Сказал — нужно срочно проверить оборудование, приборы барахлят, никто, кроме тебя, не разберется. А оборудование было неисправно. Беркутов знал. Знал и все равно послал. Когда парня нашли, он был уже мертв. Облучение. Ожоги. Кожа слезала лоскутами. Беркутов даже не посмотрел на него. Подписал бумаги — и всё. «Несчастный случай. Виновных нет». И взял со всех подписку о неразглашении. А тем, кто отказывался подписывать, обещал — найдут в море. И находили. Я знаю. Я сам видел, как одного увозили. Сказали — в отпуск. А он больше не вернулся. И родным угрожал. Это было чудовищно.

— Так какого хрена же вы молчали?

— У него здесь охрана была. С оружием. Они ему подчинялись. Он специально брал людей, вышедших из исправительных колоний, которым чужда мораль. Человечность. Мы ничего не могли сделать, были словно пленники. — он усмехнулся горько. — Кому жаловаться? Беркутов уже тогда был при власти. Связи в Москве. Деньги. Его не тронешь. А нас — легко. Ученые, техники — все на подбор. Заменили — и порядок. Никто из нас не знал, что так будет.

— Объект закрыли в восемьдесят четвертом, — сказал я. — Почему?

— Беркутов решил, что разработки пора продавать, — он покачал головой. — Он уже нашел покупателей. Американцев. Немцев. Кого-то еще. Мы не многое знали, видели только итоги. А чтобы потом замести следы — объект законсервировали. Всех разогнали. Вашего отца в ГДР отправили — подальше, чтобы не мешал. Ему и в Союз было нельзя, опасно. Хотя он к семье рвался… А через три года Беркутов понял, что ошибся. Что разработки еще нужны. Что их можно продать дороже, ну потому, что ему оттуда так сказали. И он начал снова собирать старый состав. Да только не от своего имени, он себе замену нашел, потому что понимал — с ним никто из прежнего состава работать не будет. Именно так ему и удалось всех обмануть — фамилии Беркутова ни в одном документе не было. Ваш отец приехал, потому что думал — работать будем, стране пользу принесем, науку вперед продвинем. Репутацию восстановим, ведь ранее он к семье хотел ехать, а его не пускали, поскольку выставили в плохом свете. Беркутова интересовали только свои интересы, а остальное так… Пыль!

— И что случилось дальше?

— Правду заметили. Ваш отец отказался работать дальше, — сказал Козырев. — Остановил все исследования. Сказал Беркутову в лицо: «Ты продаешь нашу страну, и я в этом участвовать не буду. Я не предатель». Тот разозлился. Пригрозил. Сказал, что Сергей о таком решени пожалеет. Но Громова уже было не запугать. Ему повезло, он улетел, когда подвернулся момент. И половина сотрудников с ним. Остались только те, кто боялся. Или те, кому было все равно. Но ненадолго.

— А вы?

— А я остался, — он опустил голову, и я увидел, как дрожат его плечи. — Потому что некуда было идти. Семья? Нет. Друзья? Нет. Только работа. Не помню уже, как так получилось. Забыл. Сказали — подожди, вернемся через три месяца. Я ждал. А потом пришли другие. Те, кто стрелял. Это было

— Беркутов? — спросил я.

— Не знаю, — он покачал головой. — Может, он. Может, его люди. Но он совсем не тот, за кого себя выдает. Он никто. Аферист при власти. Но у него связи. Есть деньги. Есть умение убеждать. И есть люди, готовые за него слепо убивать.

Я молчал. В голове шумело. Беркутов — не генерал. Лжец. Предатель. А ведь я ему поверил, никаких подозрений он не вызывал, ведь знакомство произошло через Хорева. Я поверил, потому что все документы были в порядке. Вроде как все официально, на государственном уровне. Потому, что Хорев не проверил, потому, что ему не дали этого сделать. Видимо Беркутов находясь в тени, дёргал за ниточки с самого верха…

— Зачем я ему? — задумчиво спросил я вслух. — Зачем меня включили в группу, если Сергея Громова тут давно нет?

Козырев посмотрел на меня. В его глазах была пустота.

— Месть, — сказал он. — Или прикрытие. Не знаю. Ответ знает только он сам.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но боли я не чувствовал. Все сложно, запутанно. А еще здесь чего-то не хватало, чего-то важного, что не позволяло восстановить полноту картины. Какая-то деталь. Какой-то кусок пазла, который я упустил.

— Тут чего-то не хватает!

Он покачал головой.

— Я сказал все, что знал. Дальше — тишина.

Я хотел спросить еще, когда дверь распахнулась. Влетел Саблин, взъерошенный, с бледным лицом, с расширенными зрачками.

— Максим! — крикнул он. — У входа! Судно на воздушной подушке!

— Чего? — я вскочил, забыв про Козырева.

— Это наше судно! — он тяжело дышал, как после бега. — Которое угнали Осипов и Бауманов. Они вернулись!

Я рванул к выходу, готовя пистолет к бою. Козырев остался сидеть, не двигаясь, вжавшись в стену. Саблин — за мной. Мы пробежали коридор, выскочили в центральный зал. Морозов и врач смотрели на нас испуганно. Морозов держался за стену, врач прижимал к груди саквояж.

— Сидите здесь! — крикнул я. — И дверь закройте! Никуда не выходите!

Я выбежал в тамбур, отодвинул тяжелый засов, выскочил наружу. Холод обжег лицо, ветер выл так, что закладывало уши. Снег кружил, слепил глаза. Метрах в ста от входа, прямо на ледяном поле, стояло судно на воздушной подушке. Действительно, то самое, на котором ранее сбежали Осипов и Бауманов.

Кажется, судно было пустым. Двигатели работали на холостых, винты вращались, но рядом с ним никого не было.

Я огляделся. Вокруг никого. Только ветер, снег и далекие торосы. Следов на снегу не было — их замело через минуту после того, как они появились.

— Где они? — спросил я у подбежавшего Саблина.

— Не знаю, — он тяжело дышал, пар клубился изо рта. — Я видел, как оно подошло, остановилось. А потом — тишина. Никто не вышел. Может, их там нет? Может, это ловушка?

Позади меня скрипнул снег. Чекист приблизился.

Вдруг я почувствовал холод у затылка и что-то твердое. Сильно смахивало на ствол пистолета, приставленный к голове. Саблин стоял за моей спиной и держал оружие ровно, без дрожи. Опытный. Возможно, профессионал. Идиот, который все это время притворялся овцой. Ведь не было ни единого тревожного звоночка в его сторону.

— Ты дурак, Громов, — сказал он тихо, но ветер не заглушил его голос. — Думал, ты самый умный⁈ Ты слишком много знаешь. И слишком много говоришь. Ты надоел, везде как кость в горле! Ты ведь даже не понимаешь, зачем Беркутов притащил тебя сюда!

Я замер. Внутри все оборвалось. Кровь отхлынула от лица, но я не двинулся. Не дернулся. Словно примерз к месту.

— Саблин… — тихо сказал я. — Зачем?

— А кто, по-твоему, помог Осипову и Бауманову? — он усмехнулся, и я услышал в его голосе металл. — Кто следил за тобой? Кто докладывал Беркутову, что ты делаешь и что говоришь? Кто подсыпал яд в чай, пока все спали? Думаешь, это они? Нет. Это я. Они только взрывчатку привезли, строили из себя не пойми что. Отвлекали внимание. А всю грязную работу делал я. И даже такой специалист как ты ничего не заметил. Ничего. Вот ведь как бывает.

— А как же КГБ? — я облизнул пересохшие губы.

— Да, я из КГБ, — согласился он. — И что? Там такие же люди. Ранее я работал на Калугина, но у каждого есть своя цена. Беркутов заплатил, обещал помочь с карьерным ростом. Я согласился. Всё просто.

— А Морозов? — спросил я. — Он тоже?

— Морозов — дурак, — Саблин сплюнул. — Он ни о чем не знает. Я хотел и его убрать, но яда не хватило. А теперь — поздно.

— Что ты сделал с Суховым?

— Ты же уже знаешь, — сказал он равнодушно. — Подождал, пока он ночью покинет судно, подкрался и ударил ножом. Тело спрятал в расщелину. Там его никто не найдет. Никогда.

Я сжал кулаки. План действий уже был. Саблин попросту не понимает, с кем связался. Да, он обвел меня вокруг пальца, усыпив бдительность. Ведь я полагал, что проблема в людях из НИИ. Но это еще не значит, что он перехватил инициативу. Молодой, самонадеянный.

— Они сбежали, — сказал я. — Твои подельники.

— Сбежали, — согласился Саблин. — Но это не важно. Извини, Громов. Время.

Он нажал на спусковой крючок…