Эта ночь в бункере тянулась бесконечно.

Закутавшись в теплую куртку, я сидел у входа, прислонившись спиной к бетонной стене и смотрел на керосиновую лампу, что стояла посреди помещения. Света от нее было мало, но это лучше, чем ничего. Фонарик я давно погасил — глаза привыкли к ограниченной видимости. Я более-менее различал очертания коридора, дверные проемы, груду ящиков, спящих на полу людей.

Где-то там, снаружи, натужно выл ветер над ледяными торосами, но здесь, внутри, было очень тихо. Только по-прежнему откуда-то капала вода, да где-то в глубинах бункера ещё работало какое-то дежурное оборудование.

Вроде бы ничего особенного — ну, подумаешь, вода капает. Но спустя время этот звук начинал действовать на нервы. Монотонно, бесконечно, словно кто-то отсчитывал время до рассвета. Термометр на стене показывал температуру — плюс семь градусов. Холодновато, но снаружи намного хуже. Порой пробирало до костей, несмотря на теплый полярный комбинезон.

Я давно уже, ещё в прошлой жизни, заметил закономерность — как тепло ни одевайся, какого бы качества ни была твоя одежда, при отрицательной температуре все равно наступает момент, когда потеря тепла достигает той отметки, при которой человек начинает замерзать, что приводит к печальному итогу.

Сидеть в тишине иногда полезно. Но чаще нет. В голове вился рой мыслей. Сначала я думал о семье. О доме.

Егор и Лена. Михаил Михайлович, что был у нас в гостях. Мама в Батайске. Сейчас все это казалось далеким, почти нереальным. Я закрывал глаза и пытался представить их лица, но перед глазами сама собой возникала только бетонная стена «Объекта-82». Ящики. Темнота.

Спать почему-то не хотелось — организм давно перешел в режим ожидания, тот самый, который я знал по десяткам пройденных операций. Но мысли сами собой лезли в голову, и я не мог их остановить. Порой борьба с самим собой самая сложная.

Подумав о хорошем, невольно перешел к тревожным мыслям. Времени у меня было предостаточно, поэтому я решил провести работу над ошибками и тщательно обдумать все, что произошло с самого начала этой экспедиции.

Осипов и Бауманов, отморозки, выполняющие мерзкие приказы некоего генерал-полковника Беркутова, состоящего в руководстве НИИ «Гроза»! Пока что я их не понимал в полной мере — вроде бы и все очевидно, но были и неоднозначные моменты. Я прокручивал в памяти каждое их слово, каждое действие. Они заранее знали все, знали, что объект законсервирован. Знали, что моего отца здесь нет. Знали, что вся история с сигналом бедствия — ложь. И все равно тащили сюда взрывчатку. Зачем? Чтобы уничтожить то, чего здесь уже не было? Или чтобы замести следы того, что уже сделали? Пока что их действия вызывали только массу вопросов, логики не было. Пока не было.

Я вспомнил про начальника экспедиции, товарища Сухова. Опытный полярник, бесследно пропавший ночью, во время вынужденной стоянки у ледяных торосов. По всему получалось, что он просто пропал, будто его и не было. Но он не мог просто взять и уйти в ночь без снаряжения. Ведь его личные вещи остались в СВП. Значит, его заставили. Вывели наружу насильно. Или убили.

Кто мог это сделать? Да кто угодно! Механик, радист, связист — все они умерли не своей смертью. Яд. А может, что-то другое, ведь мы до конца не поняли, только ли чай был отравлен⁈

Я не был экспертом, но видел, как они корчились, как пена шла изо рта, как кровь из носа. Это совершенно не было похоже на случайность. И тем не менее я не видел, чтобы Бауманов или Осипов что-то подмешивали в чай, они почти всегда были на виду. Почему тогда погибли не все? Чекисты тоже пили тот чай, но плохо стало только Морозову, с Саблиным-то все было нормально.

Я с самого начала понимал, что люди из НИИ — странные. Подозрительные. Слишком много ярлыков «НО» к ним можно было прицепить. За все то время, пока мы были в составе экспедиции, я понимал — они что-то скрывают. И я ничего не делал, чтобы их остановить.

Эта мысль жгла меня изнутри. Я просто учитывал все, принимал к сведению и ждал. Ждал, когда они раскроются сами, пока перейдут к активным действиям. Ждал, когда смогу действовать наверняка. А они, надвинув ширму, тихо делали свое дело. Убирали членов экспедиции, одного за другим.

Да, информация про наличие у них взрывчатки вызывала вопросы, но это ещё ни о чем не говорило. Сухов пропал ночью, когда Осипов и Бауманов были в разных машинах. Вертолет спасателей — это вообще отдельная тема.

У меня не было доказательств. Только догадки и подозрения. А в разведке подозрения без доказательств — немногого стоят. Меня одолевали сомнения, быть может не все так очевидно? Быть может, есть кто-то ещё, на кого нельзя подумать?

Я наблюдал за ними, держал все под контролем, но вместе с тем понимал, что что-то не так. Я ждал. Ждал слишком долго, как показали последние события.

Я ошибочно считал, что они просчитаются раньше и тогда я устрою им жесткий допрос с пристрастием, а парни из КГБ мне в этом помогут. В итоге ошиблись все мы. Чекисты, кстати, оказались какие-то деревянные. Проницательности в них было ровно по нулям, подготовка так себе. Больше топтались на месте, создавая видимость своего присутствия. Если бы не мое прямое обвинение и столкновение, они бы так и ходили друг за другом, не понимая, что происходит и кто следующий.

Сейчас старший лейтенант Саблин спал в углу, держа руку на кобуре с пистолетом. Его коллега, старший лейтенант Морозов бредил во сне — я слышал, как он звал какую-то Танюшу. Супруга, наверное.

Врач лежал неподалеку от него, иногда просыпаясь и проверяя состояние раненого. Огонь, которым мы пытались прогреть помещение почти догорел, и в зале стало совсем холодно. Стоял отчетливый запах дыма — вентиляция в полной мере не справлялась, так как дежурный источник электрической энергии работал на честном слове. Температура постепенно падала.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой скрылся Козырев — у него там наверное тепло и сухо. Не то что здесь. Интересно, что же здесь произошло? Почему он там?

Ещё кто-то должен был следить, чтобы в бункер не попытались влезть непрошенные гости, сбежавшие несколько часов назад. Или не вышел. Общим голосованием решили, что первую половину ночи дежурю я, потом Саблин. А самый короткий период, уже утром возьмет на себя врач.

Время тянулось медленно. Я проверял часы — стрелки ползли, как улитки. Половина двенадцатого. Двенадцать. Тишина.

И вдруг я услышал звук. Тихий. Скрежещущий. Металл терся о металл. Какие-то щелчки.

Я замер, не двигаясь. Сердце начало стучать быстрее — прямое действие гормона адреналина и кортизола. Звук шел из коридора, оттуда, где была запертая дверь, за которой и скрывался Козырев. Я прислушался. Снова тот же звук. Что-то скрипнуло. Стукнуло.

Стало понятно, безумец засевший в отдельной комнате, пытается оттуда выйти. Или уже вышел.

Та самая герметичная дверь, у которой отсутствовал электронный замок, открывалась изнутри. Это было очевидно. Но зачем единственный житель бункера решил выйти? Уж не для того ли, чтобы устранить тех, кто остался?

Очень медленно, стараясь не шуметь, я вытащил свой пистолет. Проверил магазин — полный. Снял с предохранителя. Потом медленно приподнялся, бесшумно направился в ту же сторону. По пути тронул за плечо Саблина, сразу же показал ему знаками, чтобы держал рот на замке и не шумел лишний раз.

— Тише, — шепнул я. — Я слышал шум!

— Они что, вернулись? — тихо пробормотал чекист, видимо решивший спросонья, что это пожаловали Осипов и Бауманов.

Я не ответил, знаками еще раз показал, чтобы тот молчал.

Он кивнул, вытащил из кобуры своего «Стечкина», встал за моей спиной.

Запертая ранее дверь, сейчас была открыта примерно наполовину. Что-то скрипнуло. Из темноты показалась фигура. Очень тусклое освещение от другой керосиновой лампы с трудом освещало очертания фигуры.

Конечно же это был человек. Худой, сгорбленный, в свободной одежде, которая висела на нем чуть ли не мешком. Заросший. Так вот он какой, Козырев. Смотритель «Объекта-82», которого почему-то оставили здесь. Сумасшедший. Впрочем, еще неизвестно, насколько его разум помутился и помутился ли вообще…

В горячих точках, где мне довелось побывать за свою военную службу, я не раз видел, как ломается психика неподготовленных людей. Я видел, какие страшные вещи они могут исполнять, потому что мозг диктует им что-то свое, странное, а порой и совершенно неадекватное. И когда такое происходит, сложно держать себя в руках.

Он медленно и робко шагнул в коридор, огляделся. В руке у него был топор, на спине какая-то большая сумка. Он посмотрел по сторонам, потом повернулся и аккуратно пошел в противоположную от нас сторону, к коридору, ведущему к лабораториям.

Я замер, наблюдая за его перемещениями. Что, черт возьми, он задумал? Куда идет?

— Следим, — шепнул я Саблину. — Только очень тихо. Не спугни.

Мы двинулись за ним, стараясь ступать бесшумно. Козырев не оглядывался — он шел неуверенно, но целенаправленно, словно точно знал, куда именно направляется. Что он намерен делать? Пополнить запасы провизии? Воды? Еще какая-то цель?

Я шел за ним, сжимая пистолет, и думал. Зачем ему вообще ему куда-то выходить? Очевидно, что он хотел сделать что-то важное. Что-то, ради чего рисковал своей безопасностью.

Мы прошли за угол, свернули в тот же коридор, свернули за угол. И тут Саблин наступил на кусок металла, который валялся на полу. Скрежетнуло, лязгнуло. Громко. Слишком громко.

Козырев испуганно обернулся. Увидел нас в полумраке. Глаза его расширились, рот открылся в беззвучном крике.

— А-а-а! Прочь! Прочь! — и вдруг засеменил обратно, быстро смещаясь влево.

— Стоять! — крикнул я, рванув к нему. Его план я раскусил в следующую же секунду — он намерен вновь вернуться в свое убежище и закрыть чертову дверь! Ну уж нет!

Он бросился бежать. Как-то неуловимо быстро, я даже не ожидал от него такой прыти. Вот что страх с людьми делает. Я рванул в том же направлении, намереваясь перехватить его, но он оказался немного быстрее. Он влетел в комнату, а уже через секунду захлопнулась тяжелая дверь, и я услышал, как с той стороны сработал замок.

— Твою мать! — выругался я, ударив кулаком по металлической поверхности. — Упустил! Он в полутьме ориентируется лучше, чем собака!

Саблин выругался.

— Громов, как думаешь, куда он направлялся? Не погулять же ему приспичило?

— Не знаю. Но какая-то цель у него точно была. Важная цель, иначе он не стал бы так рисковать. У него тут где-то стоит микрофон, он знал, что мы никуда не ушли. И тем не менее, он решился выйти.

Шум разбудил остальных. Морозов поднялся, держась за стену. Врач зажег фонарик. Все смотрели на меня.

— Что там случилось? — зевнув, спросил старший лейтенант Морозов.

— Козырев выходил, — негромко отозвался я. — Мы пытались проследить, но у него чуткий слух, заметил нас и убежал обратно. Успел запереться.

— Но зачем ему выходить? — спросил врач. — У него же все должно быть и так.

— Не знаю. Но какая-то причина на то была. Может, попробовать с ним поговорить? Вдруг получиться?

— Вряд ли! У него с головой проблемы!

— Попробовать стоит…

Я неторопливо подошел к двери, постучал по ней. Три длинных, три коротких.

— Козырев! — громко произнес я. — Откройте! Нам нужно с вами поговорить!

Тишина. Потрескивание динамика. Длительная пауза. Потом раздался его голос — хриплый, истеричный:

— Уходите! Думали обмануть меня? Да ни за что! Козырева не обмануть, Козырев обманет вас! Я знаю, кто вы такие! Вы такие же, как и они! Вы пришли за мной, потому что я ещё жив!

— Никто за тобой не пришел, — сказал я, оглядываясь к своим. — Мы здесь, чтобы тебе помочь. Мы не враги. Мы просто хотим понять, что здесь произошло?

— Враги! Все враги! Следили за мной, хотели дождаться пока я уйду и сами занять мое убежище⁈ Нет! Козырев умный!

— Если бы мы хотели тебя убить, ты был бы уже мертв, — сказал я жестко, но без угрозы. — Открывай. Давай поговорим как нормальные цивилизованные люди?

— Нет! Не открою! Убирайтесь! Убирайтесь из бункера! Я его хозяин, я смотритель! Я закрою бункера навсегда!

Он замолчал. Я слышал, как он тяжело дышит где-то там за дверью. Чувствительность микрофонов была поразительной. Голос тихий, четкий, но эмоционально нестабильный.

Я отошел назад, внимательно осмотрел дверь. Замок был демонтирован, скорее всего, самим смотрителем — раньше там был электронный блок, но Козырев его как-то снял. Остались только провода, платформа и механическая защелка. Часть проводов была заизолирована абы как. Грубая работа. Он явно не был специалистом в этом плане, но его мотивы были мне понятны.

— Смотрите, — сказал я Саблину, показывая на замок. — Он снял электронику, но защелку оставил. Ее можно попробовать поддеть, за ней распределительная коробка с проводами.

— И что?

— А то, что туда можно попасть с этой стороны! Сомневаюсь, что он специалист в этом деле и разбирается в электротехнике. Он не мог предусмотреть всего. Я займусь этим прямо сейчас.

Я приблизился, присмотрелся. включил свой фонарик. Между дверью и косяком был зазор — миллиметров пять. Я просунул в него лезвие ножа, поддел. Вывернул наружу. За ней и впрямь была связка заизолированных как попало проводов. Видно было, что здесь рылся человек, который плохо понимает, что делает.

Само собой Козырев ошибся. Он думал, что если сломать электронику и вывести провода внутрь помещения, дверь станет неприступной. Но он не знал, что это конструкция достаточно примитивная, он забыл, что принцип работы таких замков — очень прост и его можно обойти. Двери можно открыть, если знать, как. А я знал. Нужно только снять блокировку.

— Что ты делаешь? — тихо шепнул Саблин.

— Скоро увидишь! — отозвался я, разбираясь в схеме.

Не скажу, я что я электрик, но кое-что знал. Да тут, собственно, много ума и не требовалось. Технология относительно простая, в ней масса изъянов. Защита толком не продумана.

Я вытащил связку, проследил взглядом, куда идут кабели. часть уходила в стену, часть вверх, к потолку. Где-то был источник питания. Если все сделать правильно и подать напряжение напрямую на механизм внутреннего засова, можно заставить его сработать. Вопрос — какие провода за что отвечают⁈

Я достал нож, аккуратно зачистил концы красного и синего. Потом черного и желтого. Осторожно, чтобы не замкнуть раньше времени.

— Что ты делаешь? — спросил Саблин, стоя у меня за спиной и наблюдая за действиями.

— Играю в сапера, — ответил я. — Не мешай! Если я прав, а я прав, то решение уже близко!

Я соединил красный с синим. Ничего не произошло. Тогда я коснулся черным желтого — и внутри двери что-то щелкнуло. Верно, простой электромагнит. Значит, питание шло по черному и желтому. А красный с синим — это, скорее всего, управление.

Я взял два зачищенных конца, прижал их друг к другу. Внутри двери что-то зажужжало, заскрежетало. Засов начал медленно отходить в сторону. Я держал провода, чувствуя, как они нагреваются под пальцами. Еще секунда — и щелчок. Дверь приоткрылась.

— Есть, — выдохнул я, отпуская провода.

Я сдвинул засов на сантиметр, потом еще. Еще. И наконец — громкий щелчок. Дверь медленно приоткрылась.

Я толкнул ее, шагнул внутрь. Пистолет держал перед собой, готовый им воспользоваться. Мало ли, вдруг сумасшедший предпримет какой-нибудь необдуманный поступок?

Козырев уже понял, что его вскрыли. До смерти перепуганный, он стоял у стены, прижимаясь к ней спиной. В руках он небрежно сжимал автомат Калашникова, старый и потертый. Ствол смотрел в мою сторону, но палец был на спусковом крючке.

Я ощутил, что в его убежище тепло. Сухо. Пахло какой-то едой. На полу лежала сумка, с инструментами. Это та самая, что была на нем, когда он пытался тайно пройти куда-то.

— Не подходите! — истерично закричал он. — Я выстрелю!

Я поднял руки, показывая, что безоружен. Пистолет был в кармане, но воспользоваться им я бы не успел. Да честно говоря и не хотел. В голове было четкое осознание того, что проблему можно решить мирно, без применения оружия.

— Не стреляй, — сказал я спокойно. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу поговорить. Видишь, у меня нет оружия — мои руки пустые!

— О чем ты хочешь с нами говорить? — голос его дрожал. Что именно он имел в виду под словом «нами» я уточнять пока не стал. Чего зря человека нервировать?

— О том, что здесь случилось. Кто ты. Зачем ты здесь. И как отсюда выбраться.

Он молчал. Ствол автомата ходил ходуном туда-сюда. Видно было, что им он пользоваться почти не умеет. Может, базовую армейскую подготовку и прошел много лет назад, но не более.

Я сделал шаг вперед. Он испуганно дернулся, но не выстрелил.

— Ты Козырев, — сказал я. — Смотритель этого бункера. Тебя оставили здесь, когда объект законсервировали. Ты ждал, когда они вернутся. Но твои товарищи почему-то не вернулись. А потом пришли другие. Те, кто стрелял, да? Ты спрятался. Заперся. И теперь никому не веришь. Я прав?

Он молчал. Но было видно — я угадал. Глаза выдавали.

— Я не враг тебе, — продолжил я, чуть приблизившись. — Я тоже хочу понять, что здесь произошло. Чтобы потом все рассказать в Москве. И кто во всем этом виноват.

— Ты не из этих, — громко прошептал он. — Я знаю. Я был среди них. Ты другой. Ты тоже из «Грозы»?

— Нет, — сказал я. — Я не из «Грозы». Я из ГРУ. Это советская разведка. Меня послали сюда, чтобы помочь найти выживших и моего отца. Сергея Громова. Ты знаешь его?

Он замер. Глаза его расширились.

— Громов? — переспросил он. — Ты что и в самом деле сын Громова?

— Да. Ты его знал?

— Знал. Он уехал, — сказал Козырев. — В январе еще. Сказал, что вернется. Но не вернулся. Оставил меня одного.

— Я знаю. Но те, кто пришел сюда, сказали мне, что он здесь. Они врали. Я хочу знать, зачем.

Козырев молчал. Оружие в его руке дрожало.

— Давай ты уберешь автомат? — сказал я. — Оружие здесь не нужно. Обещаю, я не трону тебя. Хорошо?

Он колебался. Я видел, как в его глазах борются страх и надежда. Потом он медленно опустил автомат, но не до конца. Лишь чуть-чуть. Но этого хватало, чтобы я отреагировал должным образом.

— Если ты прав, — сказал он. — Хорошо. Но без глупостей, да?

Он чуть повернулся и в тусклом бледном свете я заметил, что АК-74 по-прежнему стоит на предохранителе. Козырев этого или не знал или просто забыл. Чтобы я сейчас не сделал, он не сможет в меня выстрелить.

Я сделал шаг к нему, второй. Третий. Он заскулил от страха, но я успокаивал его, продолжал говорить.

А когда я подошёл вплотную, тот замер от нерешительности. Я аккуратно забрал у него Калашников. Проверил — действительно, флажок стоял на предохранителе. Патронов — полный магазин. Но выстрелить он не мог.

— Садись, — сказал я, указывая на топчан у стены. — Поговорим, как люди. Хорошо?

Он неуверенно сел, глядя на меня взглядом человека, который уже все решил для себя. Я сел напротив. Саблин остался у двери, держа пистолет наготове. На всякий случай.

— Ты вроде бы упомянул, что ты из «Грозы», — начал я. — Это правда?

Он неуверенно кивнул.

— Да. Я был техником. Работал здесь с самого начала. С семьдесят девятого года. Кажется.

— Почему ты не уехал с остальными?

— Не успел, — он покачал головой. — В январе все уехали. А меня оставили. Сказали — подожди, мы вернемся. Но не вернулись. А потом, через несколько месяцев, пришли другие. Они сказали, что тоже из «Грозы». Но я им не поверил. Они были другие. Они пытались напасть на меня, стреляли по коридорам.

— А чье тело лежит там?

— Это Васюрин. Миша. Пришел сюда, говорил, что он пилот разбившегося вертолета. Это было три недели назад. Но он ни при чем. Был ни при чем, просто делал свою работу. Ждал помощь. Они стреляли. Убили его, когда он не смог добежать до моего убежища. Я спрятался. Снова. Заперся в этой комнате. И не выходил. А потом пришли вы. Я думал, вы — они. Те, кто стрелял.

— Нет, — сказал я. — Мы не они. Мы пришли, чтобы помочь.

Говорить приходилось не проявляя эмоций, простыми предложениями, однотонными ответами.

— Помочь? — он нервно усмехнулся. — Никто не может помочь. Все умерли. Или ушли. А я остался. Один. Навсегда.

— Ты не один. Мы здесь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах была пустота.

— Ты — сын Громова, — сказал он. — Он хороший человек.

— Я знаю. А скажи-ка… Ты что-нибудь знаешь про Беркутова? — осторожно спросил я. — Слышал про него?

Тот вытаращил глаза от страха и замахал руками перед собой…