Карта в ладони осыпалась невесомой металлической пылью. От садисткой Системы я ожидал чего угодно, только не того что случилось. По телу прошла волна тепла, оно не растеклось наружу, не ушло в пальцы или в запястье, а словно тонкой иглой ввинтилось прямо, в нервы, в суставы и вообще внутреннюю энергетическую схему руки. Это не было приятно, но и совсем не больно. Однако, следом по телу прошла знакомая, но оттого не менее мерзкая волна системной трансформации. Без той чудовищной пытки, какую мне устраивали более серьёзные перестройки вроде Перекованной Плоти, и всё же достаточно болезненная, чтобы я сжал зубы и застонал.

Боль пошла от кончиков пальцев внутрь, будто кто-то очень тонкий, злой и деловитый начал протягивать по каналам новые, ещё не освоенные связи. Сначала кольнуло в подушечках, потом резко стянуло суставы, затем жаром обожгло кисти, после чего метнулось вверх по предплечьям, на короткий миг задело локти и снова вернулось в ладони, уже тяжёлым, плотным пульсом. Я сидел на корточках у кучи щебня и шипел про себя так, чтобы наружу не вырвалось ни звука, потому что объяснять надзирателю, почему каторжник в тёмном отнорке тихо воет над собственными руками, совершенно не хотелось.

А потом всё схлынуло. Не сразу, а с некоторой неохотой, с какой чужая собака отпускает штаны, если её как следует огрели палкой. Я медленно разжал пальцы и посмотрел на руки.

Снаружи совсем ничего не изменилось. Те же ладони, те же пальцы, сбитые костяшки, тёмная грязь в линиях кожи, старые ссадины, каменная пыль под ногтями. Но ощущались они уже иначе. Словно под обычной человеческой плотью, под сухожилиями, под кожей и ногтями теперь лежала ещё одна скрытая возможность, пока свёрнутая в тугой, терпеливый узел. Я пошевелил пальцами, потом сжал и разжал кулак, проверяя, нет ли онемения, скованности или неприятного чувства, будто конечность твоя, а ведёт себя как чужая. Ничего такого не наблюдалось. Только очень ясное понимание, что теперь, если пустить в кисти Ци правильно, эффект выйдет совсем не декоративный.

Я оглянулся ещё раз, вслушался в тишину штрека, потом поднялся и подошёл к стене, туда, где камень был не монолитным, а уже местами расщеплённым, избитым кирками от старых ударов. Если уж проверять новый навык, то лучше на чём-нибудь, что не выдаст и не попытается пожаловаться хозяевам на беспредел.

Для начала просто попробовал нащупать знакомый внутренний резерв. После медитаций и последних ночей в клети, после боли, каторги, охоты и прокачки я уже знал, что с Ци нельзя обращаться, как с ведром воды или с кирпичом. Её не хватают грубо и, тем более, не выдёргивают из себя рывком. Если делаешь так, получаешь в лучшем случае жалкий пшик, в худшем… Собственные каналы, закрученные в узел, и новые поводы материться. Здесь деликатность нужна. Поэтому я сперва выровнял дыхание, только потом потянулся вниманием вниз, туда, где под грудиной всегда ощущалось плотное внутреннее тепло, и уже оттуда медленно, очень аккуратно повёл тонкую нить по привычному маршруту вверх.

Ци отозвалась неохотно, но послушно. Я провёл её через плечо, по предплечью, в запястье и дальше, к пальцам правой руки. И вот тут разница стала очевидной сразу. Если раньше тепло просто доходило до кисти и разливалось там общим усилением, то теперь оно начало собираться в кончиках пальцев само, словно навык подсказывал телу нужную форму. Под ногтями закололо. Потом это покалывание вытянулось вперёд, наружу, и на секунду мне даже показалось, будто воздух у самых пальцев делается плотнее, гуще, послушнее. Я поднял руку к глазам.

Никаких сияющих сабель или театральных спецэффектов. Просто над пальцами, продолжая их линию, возникли полупрозрачные, почти невидимые на тусклом фоне штрека когти из уплотнённой Ци. Не декоративные царапалки, а очень конкретные, очень рабочие режущие кромки. Они были не длинными, примерно на сантиметр больше длинны пальца. Одним слововм, ровно такими, какие можно вложить в удар пятернёй, в захват, во вспарывающий неожиданный рывок. И от этого мне стало по-настоящему интересно.

Я поднёс руку ближе, осторожно, почти недоверчиво пошевелил пальцами, и когти повторили движение без запаздывания. Значит, не отдельное оружие, не навеска поверх тела, а продолжение руки. Способность для тесной звериной свалки, когда меча нет, копьё не достать, а врага очень хочется разобрать на части собственными руками. Полезно. Более чем.

— Ну и что вы умеете, красавцы? — пробормотал я себе под нос.

Выбрал участок камня пониже и, не размахиваясь, просто провёл по нему пятернёй сверху вниз, как будто хотел оставить метку. Ошибка в подходе выяснилась сразу. Я ещё слишком осторожничал, держал кисть вполсилы и сам до конца не верил, что навык действительно работает. Когти резанули по поверхности, высекли короткий сухой визг, осыпали вниз серую каменную крошку и оставили следы, но неглубокие. Однако для серьёзного вывода этого было мало.

Я отступил на полшага, глянул на результат и недовольно скривился.

— Ясно-понятно. Значит, сам жмусь. А если так?

Второй раз я сперва заново собрал Ци в пальцах и уплотнил, сделал все возможное чтобы когти стали сильнее, плотнее, заставив тонкую полуматериальную форму стать чуть устойчивее. Потом напряг предплечье, включил плечо, поджал корпус и ударил пятернёй уже в полную силу. Со все пролетарской ненавистью, так сказать. Нужно было проверить предел инструмента. Пальцы с овеществлённой Ци вонзились в камень с резким, неприятным для уха каменным хрустом. Из-под руки сыпанула крошка, по штреку раскатился короткий скрежещущий звук, и я, не останавливаясь, довёл движение до конца.

Когда пыль осела, на стене остались пять глубоких борозд, в которые я мог при желании сунуть примерно половину пальца. Что такой удар сделает с живой плотью оставалось только гадать. Камень не был монолитом высшего качества, конечно, и всё же это был камень, а не хлебный корень или гнилая доска. Я замер, глядя на результат, потом медленно выдохнул и провёл по бороздам обычными пальцами уже без навыка. Края оказались рваными, крошились при прикосновении и были глубоко прорезаны. Поверить в то, что это мог сделать я было сложно. По всему выходило, что навык не просто усиливал удар, а реально давал режущую способность, причём такую, какой у человека от природы быть не должно ни при каком хорошем поведении. Магия. Как есть магия.

В голове сразу закружились полезные мысли, как новый навык использовать. Вцепиться в горло. Вспороть лицо. Перерезать сухожилия на кисти. Выдрать глаза. Проткнуть подмышку, если противник в доспехе. В тесной клети, в драке вплотную, в схватке, где тебя схватили за оружие или вообще его выбили из рук, такая штука может решить вопрос за секунду. И ведь что особенно приятно, отобрать её у меня никто не сможет. Меч — смогут. Посох — смогут. Щит — смогут. Даже нож, если очень захотят, вывернут. А вот мои пальцы всегда при мне, и если в резеве есть Ци, то любой слишком самоуверенный кинокефал рискует узнать об этом в самой наглядной форме.

Я попробовал ещё раз, но уже иначе. Рубанул каменную стену коротким рубящим движением сбоку. Потом уколом двумя пальцами. Потом быстрым, рвущим захватом по выступу породы. Каждый вариант ощущался по-своему. Полноценного мастерства, конечно, не было и в помине, ожидать иного было бы слишком нагло даже по моим меркам. Но карта дала главное — форму. Принцип и возможность. Дальше всё решала практика. А практики у меня, если жизнь и дальше пойдёт тем же бодрым темпом, будет хоть отбавляй.

После четвёртого опыта я почувствовал, что резерв начинает проседать. Не катастрофически, не до дрожи в коленях, просто ощутимо. Навык поглощал Ци. Не катастрофично, но вполне себе. Держать когти долго, просто ради красоты и любования, было бы такой же тупостью, как целый день махать мечом перед зеркалом вместо того, чтобы оставить силы на драку. Значит, использовать их придётся очень ситуативно, кратковременно и только по делу. Ещё один рабочий вывод. Особенно для меня, у которого внутренней энергии пока не океан, а скорее упрямый ручей в горной трещине.

Я отключил навык, и когти исчезли мгновенно, без остаточного свечения и прочих визуальных эффектов. Были и пропали. Пальцы снова стали просто пальцами, пусть и чуть покалывающими после работы. Я несколько раз согнул кисть, разминая сухожилия, потом посмотрел на изрезанную стену и невольно усмехнулся.

— Неплохо, — сказал я тихо. — Совсем неплохо.

И вот тут до меня наконец дошло, насколько сильно изменился сам способ моего мышления. Ещё месяц назад я бы посмотрел на собственную руку, способную вспарывать камень когтями из внутренней энергии, и либо решил, что окончательно свихнулся, либо задумался бы о кино, спецэффектах и психиатрии. Сейчас я первым делом оценивал расход ресурса, варианты применения, тактику в тесноте, уязвимые точки противника и то, насколько удобно этим будет добивать врага, если оружие выбили. Прогресс, мать его. Был обычный грузчик. Стал анализировать, как лучше вспороть собакоголовым горло голой пятернёй. Дальше, видимо, вообще начну смотреть на людей как на набор уязвимых мест и полезного лута.

Впрочем, до полного морального разложения было ещё далековато, а вот до надзирательского окрика — вполне себе близко.

Я заставил себя собраться. Потом ещё раз быстро глянул на счётчик ОС.

Доступно нераспределённых Очков Системы: 17 / 140 ОС.

Жалкие остатки от недавней роскоши. Зато теперь у меня был изученный Е-ранговый активный навык, который уже с первой пробы оставлял глубокие борозды в камне. И это, если вдуматься, стоило каждого потраченного очка.

Я поднял пустые вёдра, перехватил коромысло и напоследок ещё раз посмотрел на расцарапанную стену. Следы выглядели так, будто здесь недавно поработала очень злая и очень голодная тварь. Что, если уж быть честным, недалеко от истины. Потом я развернулся и пошёл обратно по штреку, к новой порции камня, к рабскому дню, к кинокефалам, к Молдре, к Фэйе, к Зэну и ко всей нашей тесной, измотанной, но уже начавшей внутренне сжиматься в кулак компании.

Маршрут был тот же самый. И всё-таки обратно я шёл уже немного другим человеком. Теперь, у меня будет чем удивить любого врага.

* * *

Тёмное лицо Дакая перекосило так, будто он уже видел перед собой не жирного кашевара Рваного Уха, а всю стаю разом, сожжённую, зарезанную и втоптанную в камень, и именно в эту секунду я окончательно понял, что наш тихий план побега только что завершился, не успев толком родиться. Топор в его руках обрушился сверху вниз быстро и по-молодецкой яростью, которая очень помогает решиться на первый удар, зато очень плохо дружит с расчётом. У меня в этот момент в голове, наоборот, всё стало холодным и пустым, словно кто-то за один миг вымел оттуда и страх, и надежду, и все лишние мысли, оставив только сухую, почти мерзкую ясность. Поздно что-либо менять. Поздно думать, можно ли ещё отвернуть, спрятаться, переждать. Дальше оставались одни только действия.

Посох Алдара лёг в руку сам, знакомой тяжестью, как будто только и ждал, когда я наконец перестану строить из себя умного человека и перейду к действиям, для которых в последнее время подходил лучше всего, к убийствам. Я сорвался с места раньше, чем кашевар успел проснуться окончательно, перелетел через лежавшие у стены шкуры и трижды, коротко и без всякой красоты, всадил остриё в незащищённую грудь ближайшего кинокефала, надеясь, что хоть один удар достанет до сердца. Под рукой захлюпало живое мясо, из пасти спящего вырвался не крик даже, а глухое, обиженное хрюканье, будто тварь не понимала, как это вообще посмели прервать её сытый сон. И тут справа взревел Дакай.

Вот этот его утробный рык, сорвавшийся с мальчишеского горла, и сломал нам всю внезапную атаку окончательно. Кашевар проснулся мгновенно, будто ждал именно такой подлости, вскинул свою гигантскую ложку и подставил её под древко топора, так что удар Дакая не разрубил ему череп, как должен был, а лишь с тяжёлым глухим ударом ушёл в сторону. Я потерял на оценку ситуации не больше доли секунды, но и её хватило, чтобы ещё один пёс вскочил на локтях, начал подниматься и потянуться к ножнам. Я метнулся к нему, ударил дважды в грудь, оба раза глубоко, с сопротивлением, которое мне за последние недели успело стать очень знакомым, однако тварь не легла. Псоглавец выплюнул в темноту кровавую пену, всё же рванул меч из ножен и, скорее всего, добрался бы до меня раньше, чем я выдернул бы Посох обратно, если бы в него не врезался Зэн.

Он налетел молча, всей своей сухой, жилистой массой, будто и не человек прыгнул, а каменный блок сорвавшийся с уступа, и сразу же начал работать ножом, коротко, бешено, без пафоса и попыток показать технику, которой здесь всё равно никто бы не оценил. Он бил в живот, в бок, в подмышку, куда придётся, лишь бы пёс уже не поднялся, а я в этот момент едва не отправился следом, потому что слева в меня врезался удар дубиной. Спасла только реакция, уже не раз вытаскивавшая меня из совсем уж идиотских положений. Я успел подставить древко, принял удар на Посох, однако сила в противнике сидела первобытная, тупая и очень честная. Руки отсохли до плеч, дыхание сбилось, колено само ударилось о камень, и я оказался внизу, чувствуя, как по запястьям и локтям ещё гуляет горячая, дрожащая боль.

Дальше меня снова выручили. На спину псу, замахнувшемуся для второго удара, с каким-то почти бесчеловечным, сорвавшимся в визг бешенством бросилась Фэйа. Не то чтобы она могла своим весом повалить такую тушу, да и не к тому стремилась. Ей нужно было сорвать ему удар, сбить ритм, подарить мне мгновение, и этого мгновения мне хватило. Я не стал вставать. Просто снизу, из неудобного положения, всадил остриё Посоха ему в живот. Копьё вошло глубоко и, похоже, удачно, потому что из разваленной раны на камень немедленно выползла мерзкая блестящая груда сине-зелёных внутренностей, за которой в нос шибануло таким тяжёлым смрадом крови и экскрементов, что в обычном состоянии меня бы наверняка скрутило в рвотном позыве. А тут я только отметил этот запах, как отмечают особенно неприятный факт, и всё. Пёс рухнул на колени, выронил дубину и обеими лапами полез обратно запихивать собственную требуху в распоротое брюхо, а Фэйа, уже слезшая с него, схватила с пола камень и с перекошенным лицом принялась бить по его черепу, будто хотела не добить, а стереть его с поверхности осколка этого мира.

Когда я поднялся, Зэн уже закончил со своим врагом, завладел кривым мечом и, видимо, где-то успел раздобыть второй. Я не заметил когда. Не до того было. В подобных драках вообще очень быстро выясняется, что внимание — штука очень жалкая и узкая, а бой, даже такой тесный и грязный, шире любой человеческой головы. То, что успеваешь увидеть, ещё не всё, что успевает произойти.

У гублинов дела катились ко всем чертям, двух обезьян и вовсе уже убили.

К тому моменту, когда я снова обрёл что-то похожее на полноценный обзор, Дакай уже лежал под кашеваром, и эта жирная тварь без всякой торжественности грызла ему горло. Не рвала в бою или не кусала, а именно жрала живого человека, навалившись всей тушей, словно дорвалась до особенно вкусного куска.

И как мы снова вляпались в такую переделку? А ведь так всё хорошо начиналось!