Интерлюдия. Ант в Пустоши Антов

Когда-то, неизмеримо давно, весь этот край и, если верить старым легендам, весь окружающий мир принадлежал насекомым. Не в переносном смысле, не как поэтический образ, а по-настоящему, до последней пяди земли. Их было великое множество, и некоторые из их видов поднялись выше простого животного существования, обрели разум, организацию и волю к власти. Самыми сильными, упорядоченными и страшными из них стали анты. Они построили собственную цивилизацию, равной которой не существовало очень долгое время. Молодой мир на поверхности Барзах и под нею принадлежал им безраздельно. Башни их городов поднимались так высоко, что, казалось, хотели проткнуть небо, а тоннели и залы уходили вниз на такую глубину, что достигали самых корней мира. Сотни колоний были связаны в огромную империю, подвластную королеве королев.

А потом этому пришёл конец.

В начале Эпохи Колоссов бессмертную королеву королев убило смертное существо. Никого, кто мог бы удержать вместе дочерей и матерей-королев, не осталось. Некому стало гасить их споры, пресекать взаимные притязания, усмирять жадность и гордость. Империя сначала захлебнулась в кровопролитных междоусобицах, а потом свалилась в полномасштабную гражданскую войну, где анты убивали антов, пока весь прежний порядок не рассыпался на враждующие между собой города. И пока высшие насекомые увлечённо рвали друг друга на части, им на смену пришли другие виды, более слабые поодиночке, но многочисленные и упорные. Они вытеснили былых хозяев с поверхности и из памяти мира, оставив антов где-то на обочине истории, живым реликтом ушедшей эпохи.

Одно из таких мест существовало здесь от начала времён. Другие разумные называли его Пустошью Антов.

По этой пустоши мерно шагала одинокая фигура. Издали её ещё можно было принять за человека. Плащ сглаживал неправильности силуэта, кольчуга, надетая поверх стёганки и плотных кожаных штанов, скрывала часть несоразмерностей, а уверенный шаг и вовсе мог обмануть невнимательный взгляд. Но стоило подойти ближе, как становилось ясно, что человек перед тобой лишь по отдалённому сходству. Это был ант. Вернее, принц антов. Особь мужского пола, которая по природе должна была бы иметь крылья. У Неуна крыльев не было.

Он их не потерял.

Он таким родился.

Вернее, родился он и вовсе не принцем.

В отличие от большинства себе подобных, Неун появился на свет рабочей особью, одним из тех антов, что почти не отличаются от обычных муравьёв, если не считать размеров. Шесть лап, жвала, зачаточный разум и полное подчинение программе, заложенной природой. О том времени он почти ничего не сохранил в памяти. Рабочий ант не живёт собственной жизнью, он просто выполняет назначение, ради которого вылупился. Осознал себя Неун уже позже, в тот день, когда над его матерью и королевой нависла прямая угроза.

Тогда двуногие устроили засаду на походную колонну Сииды, когда её колония переходила на новое место. Мать, личинки, запасы, тягловые особи, повозки, живая дорога, привычный для антов Марш. И когда опасность ударила по самой сердцевине этого движения, безымянная рабочая особь сделала то, для чего и была создана. Закрыла собой королеву. Защитила мать.

После этого Сиида выделила его из массы и наградила. Неун вдохнул коктейль материнских феромонов и провёл год в коконе, проходя через боль, которая для антов не кара, а способ изменения. Когда он выбрался наружу, он уже не был прежним, хотя имени ещё не имел. Имя он завоевал значительно позже.

Анты Сииды жили глубоко под поверхностью, но перемещались с определённой цикличностью между своими городами. Миллионы лет эволюции вели их не к оседлости, а к движению, строительству и новому захвату пространства. Как только колония выращивала достаточно молодняка и собирала всё, что можно было собрать с окружающей территории, начинался новый Марш. Королева, личинки, припасы, рабочие, воинские касты, повозки, тягловые особи, бесконечное движение единого живого организма. Для других народов это зрелище было одновременно величественным и чудовищным.

Неун остановился и закрыл глаза, позволяя воспоминанию пройти сквозь него.

Анты были существами глубоко социальными, и потому утрата для них ощущалась не как частная боль отдельного существа, а как поломка целой внутренней системы. Двадцать два дня назад его тягловый собрат был убит. Обычно таких запрягали в повозки, но Неун использовал своего иначе, как скакуна, нагружая совсем немного, развивая в и без того стремительном и выносливом полуразумном насекомом ещё большую скорость. Теперь скакун был мёртв, а вместе с ним ушла часть припасов, часть темпа и привычного ритма пути.

Во время переселения семьи антов уничтожали почти всю живность на своём пути. То, что не съедалось сразу, шло в запас. Новая стоянка требовала огромного количества пищи для выведения следующего поколения. Соседние народы называли это нашествием, Маршем Антов, и ждали его со страхом, каким люди обычно встречают то, что не в силах остановить. Они молились своим богам, надеясь, что высшие насекомые обойдут их земли стороной. Но с каждым циклом, с каждым новым Маршем низшие расы становились сильнее. Их маги овладевали всё более разрушительными заклинаниями, их воины всё чаще носили прочные доспехи, а их сопротивление обходилось антам всё дороже. Каждый переход стал забирать больше жизней, чем прежде, а колония, обескровленная дорогой, оказывалась уязвимой сразу после переселения. Любой Марш мог стать последним

Неун пережил около шести десятков таких переходов, прежде чем королева Сиида дала ему имя. Поименованные воины стояли ближе всех к матери и составляли её личную стражу. Именно тогда ему снова довелось спасти ей жизнь. Он хорошо помнил нападение другой семьи антов, тот бой, в котором не было ни пощады, ни пленных, ни возможности отступить и сохранить жизнь. Нападавших было меньше, но каждый из них был крупнее и яростнее привычных врагов. К тому времени Неун уже стал элитным воином и в одиночку сражался с двумя захватчиками. Он победил, но лишился трёх из шести конечностей.

И снова королева не дала ему умереть.

Покалеченный, а значит почти бесполезный для прежней роли, он прошёл через ещё одну трансформацию. Так Неун стал принцем. Выше принцев в семьях антов стояли только королевы-матери. Вот только, теперь он был один.

Что именно кольнуло его сейчас в груди, он не стал бы описывать словами. Горечь утраты народа, семьи, прежнего смысла жизни. Или, быть может, в нём наконец проснулись те чувства, про которые двуногие так любят писать, петь и врать друг другу у костров. Но что бы это ни было, оно не могло изменить главного. Долг всегда выше чувства. Поэтому Неун открыл глаза, коротко осмотрелся и пошёл дальше.

Чёрные, как ночные провалы, круглые глаза скользнули по знакомой местности. Он много раз кочевал здесь. Последние три десятка Маршей он вёл Сииду сам. Цель была уже близко. Одинокая фигура переложила алебарду на плечо и продолжила путь.

Под Драконьим Хребтом

Вода весело журчала по камню, и этот чистый переливчатый звук совершенно не вязался с нашим рабским положением, словно никаких плетей, кандалов и Рваного Уха с его собакоголовой сворой поблизости не существовало вовсе. Мне казалось, будто древние цвергские катакомбы по-прежнему принадлежали только замшелому камню и гулкой первозданной тишине. Из всех сырых подземелий, куда мне за последние дни довелось забрести с тяжёлыми вёдрами, ржавым кайлом и корявым коромыслом, именно этот глухой тупик я ценил больше прочих, если слово «ценил» вообще применимо к паршивому существованию под толщей Драконьего Хребта. В это отдалённое ответвление редко совались даже самые дотошные надзиратели, поэтому я мог на пару минут перевести дух, пока ледяной ручей срывался с шестиметровой высоты и с глухим рокотом разбивался о гранитное дно. За долгие века падающая вода выточила в монолите идеально круглую купель, из которой поток уже с обычным звенящим плеском вырывался наружу и торопливо бежал дальше по неровному полу штрека. Я часто ловил себя на мысли, что эта упрямая стихия, пробивающая себе путь сквозь сплошной камень, оказалась разумнее и человечнее многих двуногих обитателей нашего лагеря.

Носить воду отсюда по здравому размышлению не требовалось вовсе, поскольку дальше по ходу извилистого тоннеля ручеёк как раз энергично сбегал в ту самую просторную пещеру, где нас и держали на положении рабочего скота. Проблема заключалась в том, что волосатые кинокефалы относились к санитарии примерно так же, как я к идее добровольно лечь под их сыромятную плеть ради укрепления характера. Протекающий прямо через лагерь ручей эти твари успели основательно загадить, заплевать, затоптать сапогами и превратить в зловонную клоаку. Жидкостью из этого мутного потока совершенно не хотелось наполнять пищевой котёл. Именно поэтому время от времени кого-то из рабов гнали по скользким камням к купели, чтобы набрать действительно чистой ледяной воды. Сегодня этим назначенным счастливчиком оказался я, и теперь мне предстояло тащить полные деревянные бадьи обратно в вонючую темноту.

Работа давно стала привычной и вызывала только глухую физическую тошноту, когда много раз подряд приходилось набирать воду, тащить её на натёртых плечах, выливать в котёл и молча возвращаться обратно. Этот осточертевший цикл повторялся уже не первый десяток раз, поэтому, когда жирный кашевар у костра решил немного разнообразить свои будни за мой счёт, никакого особого удивления я не испытал. Сытая, ленивая и наделённая хоть каплей власти тварь почти всегда начинает искать дешёвое развлечение в чужом унижении, и этот вид досуга остаётся самым живучим во всех мирах. Внезапно каменный пол резко рванулся мне навстречу, больно ударив по коленям и скуле, и я даже не сразу осознал, как именно моё лицо оказалось в холодной вонючей грязи. Сперва перед глазами полыхнула белая вспышка, следом череп отозвался коротким тупым ударом, а уже потом до моего отупевшего сознания дошло, что это вовсе не свод пещеры решил боднуть меня в переносицу. Длинный сыромятный бич надсмотрщика змеёй обвился вокруг моих лодыжек, безжалостно выдернул из-под ног скользкую опору и отправил меня в лужу с той лёгкой непринуждённостью, с какой палач выбивает табурет из-под висельника.

— Кто это у нас тут? — прорычал надсмотрщик, и голос его, низкий, довольный, уже обещал продолжение.

— Бесполезная крыса? — подал идею толстяк у котла и тут же захохотал тем мокрым, срывающимся смехом, который каждый раз напоминал мне ночной вой гиен.

— Не думаю, — продолжил тот самый надсмотрщик, которому я расквасил нос в первый день, медленно подходя ближе и поигрывая бичом. — Может, это жирная скальная крыса? Может, отправишь её в котёл, для навару?

Повар захлебнулся новым приступом смеха.

— Это точно, — выдавил наконец кашевар. — Только я заметил странность.

Надсмотрщик обернулся к нему с тем показным интересом, с каким один деревенский идиот подыгрывает другому.

— Какую?

— У этой крысы нет хвоста!

— Так может его в котёл?

Надсмотрщик медленно подошёл ближе, с влажным щелчком поигрывая бичом в мускулистых лапах. Кашевар захлебнулся новым приступом булькающего смеха, так что огромную деревянную ложку, которой он помешивал невнятную бурду, ему пришлось перехватить обеими когтистыми лапами. Я же, лёжа щекой в зловонной луже и чувствуя солоноватый вкус собственной крови на губах, успел отстранённо подумать о будущем. Если однажды судьба предоставит мне выбор, кого именно из этой ублюдочной шайки убить первым, я определённо буду долго колебаться между визгливым толстяком и надсмотрщиком, который сейчас откровенно наслаждался моей позой.

— Это я, господин, — промямлил я, старательно делая голос дрожащим. — Не крыса. Не надо меня в котёл.

— Оно ещё и говорит, — захлебнулся толстяк, тыча в меня своей огромной деревянной ложкой.

А вот надсмотрщик оборвал смех резко, без перехода, и от этого стало особенно ясно, что дурачится он только пока ему весело.

— Быстро вставай, — рявкнул он. — Или очень захочешь вот этого.

Он показал мне бич. Не как угрозу даже, а как напоминание о порядке вещей.

Эту примитивную остроту они использовали уже не единожды, когда раньше сравнивали меня с безрогим хеком или облысевшим пещерным гоблином, и всякий раз искренне радовались рождению невероятно тонкого юмора. В своей прошлой жизни я бы непременно удивился тому факту, что можно так долго и увлечённо ржать над одной и той же непроходимой тупостью, но теперь иллюзий у меня не оставалось. Память у кинокефалов оказалась весьма короткой, а первобытная радость от абсолютной власти над беззащитными пленниками никуда не исчезала.

Вот только, отвечать ударом на удар сейчас категорически запрещалось, и эту нехитрую истину я выучил на собственной шкуре. Когда эти животные издевались лично надо мной, сдерживать первобытную ярость ещё как-то получалось, но стоило им приняться за Молдру, Фэйю, Зэна или даже за кого-то из безропотных гоблинов, терпение стремительно таяло. В такие гнилые моменты мне приходилось до хруста сжимать челюсти, чтобы не воплотить из скрытого перстня Посох Алдара и не начать решать накопившиеся вопросы самым примитивным способом из всех доступных вооружённому злому человеку. До сегодняшнего дня моей внутренней воли хватало для сохранения маскировки, причём вовсе не от внезапно проснувшейся доброты. С каждым проведённым в подземелье днём я всё яснее осознавал неподъёмную цену любого эмоционального срыва. Мои руки постепенно становились сильнее, ноги приобретали невиданную выносливость, а спина и плечи крепли под тяжестью таскаемой породы. Дыхательные практики Ци и медитация в движении работали неторопливо, но исправно, неуклонно меняя структуру моего тела и проясняя голову. Сорваться на дешёвую кровавую ярость ради минутного удовольствия проломить собачью башку означало не просто похоронить весь прогресс, но и обречь остальных рабов на мучительную смерть.

Подавив глухое внутреннее шипение от боли в отбитых коленях, я намеренно изобразил предельную неуклюжесть жалкого создания. Мои руки словно сами собой разъехались в скользкой холодной жиже, и я с громким чавканьем снова плюхнулся пузом в грязь, заставив обоих ублюдков заржать с удвоенной силой. Окончательно войдя в роль бесправной забитой твари, я жалко уселся в луже, втянул голову в плечи и затравленно обернулся к мучителям. Старательно добавляя в голос мелкую дрожь, я промямлил:

— Нет, господин. Сейчас. Сейчас, — и, оскальзываясь, начал поднимать вёдра и дубину, служившую коромыслом.

Толстяк аж захлебнулся от восторга, тыча в мою сторону концом своей здоровенной поварёшки, словно я был самым забавным представлением в его никчёмной жизни.

— Бегом! — жирный пёс у котла взвизгнул мне вслед команду, и я поспешно скрылся в тёмном штреке.

— Уроды, — прошипел я уже себе под нос, когда ушёл настолько далеко, что они не могли различить слов. — Твари. Сволочи. Упыри…

Только уйдя на достаточное расстояние, где чуткие уши кинокефалов не могли различить человеческой речи, я позволил себе злобно прошипеть в темноту проклятия в адрес этих волосатых ублюдков.

Под гудящий свод водопада я ввалился почти сразу и первым делом брезгливо стащил с себя вонючие обрывки шкур, которые вынужденно использовал вместо нормальной одежды после изъятия системных вещей. Эти жалкие лохмотья держались на моих плечах скорее по привычке, чем из-за какой-то реальной способности сохранять тепло в промозглом подземелье.