Я не сразу ответил, лёжа в темноте и глядя на тусклый потолок, на котором мох слабо мерцал зеленоватыми разводами. Часть меня хотела отмахнуться, соврать, сказать, что повезло, что звери сами передрались, что я просто нашёл мясо и подобрал его, потому что был ближе всех. Другая часть, более новая и, возможно, более умная, та, что выросла за последние недели, как растёт мозоль на ладони, медленно, болезненно и необходимо, понимала, что сегодня я увидел достаточно чужих тайников, спрятанных ножей, условных сигналов и скрытых договорённостей, чтобы перестать строить из себя единственного человека с секретами. Они доверились мне и это стоило дороже любой клятвы.

— У меня есть посох-копьё, — сказал я тихо, чувствуя, как слова выходят из горла неохотно, цепляясь за привычку молчать и осторожность, но всё-таки выходят.

Фэйа повернула голову, и я почувствовал, как она напряглась всем телом, как по её мышцам прошла волна, короткая и жёсткая, словно по телу пробежал ток.

— Где ты его прячешь?

— Сложно объяснить.

— Попробуй просто, — сухо сказала Молдра из-за жердей, и голос её был таким ровным, таким спокойным, что хотелось встать, подойти к перегородке и сказать ей что-нибудь язвительное, чтобы хоть немного уравнять счёт.

Вот спасибо, миледи. Очень помогла.

Я помолчал, подбирая слова, и сырость подземной ночи заползала мне под рёбра, пока я думал. Рассказывать про пространственный перстень полностью не хотелось, и дело было не в том, что я не доверял Фэйе после сегодняшнего дня, после её молчаливого караула, после того, как она отдала свою миску Зэну, после того, как приняла мясо из моих рук и съела его. Скорее потому, что доверие, как я начинал понимать в этой шахте всё отчётливее с каждым днём, это не распахнутая дверь амбара, куда любой может зайти и взять, что понравится. Доверие, это когда ты даёшь человеку ровно ту часть правды, с которой он сможет работать, и не превращаешь его в ходячий сундук с твоими секретами, потому что сундуки воруют, вскрывают и потрошат, а человека с ограниченным знанием допрашивать бессмысленно, он просто не сможет рассказать того, чего не знает, и это лучшая защита для обоих.

— У меня есть системный артефакт, — сказал я наконец, тщательно выбирая каждое слово. — Он позволяет прятать часть вещей так, что псы их не чуют и не видят. Оружие тоже.

Фэйа долго молчала, и я слышал только её дыхание, ставшее чуть чаще, и далёкий, едва уловимый звук капающей воды где-то в глубине штрека.

— Ты маг?

В её голосе не было детской наивности, не было восторга, не было благоговения перед чудесами. Там была стыдящаяся самой себя, надежда человека, который слишком давно не видел ничего, кроме плети, каши и камня. Фэйа разучилась верить в то, что бывает иначе, но всё ещё не смог заставить себя перестать хотеть.

И вот с ней было тяжело, потому что надежду легко разбить, а собирать осколки потом приходится всем.

— Нет, — ответил я серьёзно без обычной своей иронии, потому что момент требовал честности. — Я не маг. В том смысле, что я не могу щёлкнуть пальцами и сжечь всех кинокефалов в этой дыре одним заклинанием. Очень жаль, честное слово, сам бы не отказался от такой возможности.

— Он не маг, — тихо добавила Молдра из-за своей перегородки, и в её голосе я услышал привычную смесь точности и лёгкого яда, которую она разводила в идеальных пропорциях. — Он Игрок, владеющий редкими артефактами, и начинающий практик Ци с дурной привычкой бросаться на слишком больших зверей, не оценив предварительно, насколько именно они больше его.

— Ты умеешь видеть в темноте, — сказала Фэйа, не отрываясь от главного, и я отметил, как цепко она держит нить разговора, не давая увести себя в сторону. — Тебе факел почти не нужен, я это заметила давно.

— Не видеть, — поправил я, потому что точность сейчас была важнее скромности. — Скорее ориентироваться. Моим глазам достаточно света от мха, слух помогает, Ци помогает, всё вместе складывается в картину, достаточную, чтобы не врезаться в стены и не свалиться в яму, но дальше полсотни шагов я слеп как крот, если ты об этом.

— И предметы прятать умеешь…

— Умею.

Фэйа чуть подалась ближе, и я различил в темноте лишь контур её лица, остро очерченную скулу и тёмный провал глазницы, но по изменившемуся ритму её дыхания, по тому, как она чуть подобралась, собрав тело плотнее, я понял, что она уже перестала спрашивать из любопытства и перестала прощупывать почву. Теперь она считала, прикидывала, взвешивала, как считает человек, привыкший планировать побег.

— Сколько?

— По весу много, больше, чем можно унести на себе. По объёму меньше, не обоз, не караван и не склад. Но оружие, мясо, одежду, мелкие вещи, могу.

Снаружи заворчал надзиратель, густо и раздражённо, и тяжёлые шаги протоптали по каменному полу совсем близко от нашей клети. Потом раздался хриплый рык, от которого у меня мгновенно похолодело в животе и мышцы сами собой сжались, готовые к удару.

— А ну тихо там!

В клетку через жерди влетела обглоданная кость, ударилась о каменный пол с гулким стуком, откатилась к Зэну и замерла у его колена. Он мгновенно схватил её обеими руками, прижал к груди с такой скоростью, словно она была сделана из чистого золота, и громко, почти восторженно, с той безукоризненной рабской интонацией, которую невозможно сыграть, если не выучил её на собственной шкуре, прохрипел в темноту:

— Спасибо, господин!

Зэн вгрызся в подаренный мосол с таким остервенелым сопением и влажным чавканьем, словно ему только что швырнули на прелую солому не жалкий огрызок хряща, а сочный праздничный окорок, обильно сдобренный горчицей и жгучим хреном. Я далеко не сразу уловил скрытый смысл этого гротескного спектакля, в отличие от Фэйи, мгновенно оценившей акустический маневр здоровяка. Она едва заметно толкнула меня острым локтем под ребра, привлекая внимание, и неуловимым движением пальцев подозвала кого-то из густой тени соседней клети. Спустя пару ударов сердца из мрака вынырнула косматая голова Дакая Миила, причем гоблин преодолел разделяющее нас расстояние абсолютно бесшумно. Он скользнул по каменному крошеву пола подобно матёрому степному хищнику, внезапно решившему, что натёртые до крови лодыжки, тяжелые ржавые кандалы и тесное пространство рабского загона не являются сколько-нибудь веским поводом греметь железом на все подземные выработки.

Зэн продолжал ожесточенно скоблить зубами кость, выдавая в стылый воздух пещеры невероятно громкий хруст, казавшийся откровенно избыточным для изможденного невольника. Дежурный кинокефал по ту сторону толстых деревянных прутьев недовольно заворчал, лениво рявкнув короткую гортанную фразу, однако проверять причину подозрительного шума не соизволил. Видимо, эта блохастая тварь справедливо рассудила, что раз двуногий кусок мяса способен извлекать столько первобытной радости из куска мертвой кости, то пусть себе радуется и не мешает нести караул. В конце концов, хозяева жизни порой склонны проявлять приступы внезапного великодушия, особенно в те моменты, когда им мучительно лень отрывать тяжелые задницы от нагретого камня. Пользуясь этой звуковой завесой, Фэйа торопливым, едва различимым шепотом вывалила на Дакая самую суть моих последних достижений, благоразумно опустив лишние подробности. Она упомянула исключительно мою вновь обретенную способность сносно ориентироваться во мраке цвергских ходов, навык скрытно прятать полезные предметы и наличие тяжелого копья. Гоблин впитывал эту информацию с каменным лицом, не перебивая и не задавая лишних вопросов, после чего медленно повернул косматую голову и впился в меня немигающим взглядом.

— Как много носить? — тихо выдавил он на ломаном системном языке, пытаясь оценить вместимость моего скрытого инвентаря.

— Много, — отозвался я, стараясь говорить предельно размеренно и постоянно прислушиваясь к чавканью Зэна. — Могу спрятать достаточно полезного железа, хотя мои карманы и не бездонны.

— Далеко видеть в темноте? — гоблин продолжал свой прагматичный допрос, словно приценивался к тягловому животному на невольничьем рынке.

— В кромешном мраке слепну, как и все нормальные существа, — честно признался я, мысленно оценивая шансы провести толпу истощенных рабов через лабиринт. — Зато при тусклом свете пещерного мха вижу вполне сносно, во всяком случае, достаточно ясно, чтобы не переломать ноги на скользких камнях и идти в авангарде.

— Копьё хорошо? — Дакай чуть подался вперед, блеснув в полумраке желтоватыми белками глаз.

— Копье отличное, тяжелое и сбалансированное, — я слегка повел плечами, чувствуя трение грубой ткани о саднящую кожу. — Да и я сам, пожалуй, нормально с ним обращаюсь.

Со стороны соседней клети донеслось презрительное, едва уловимое фырканье Молдры, решившей, как выяснилось, не только внимательно греть заострённые ушки, но и внести свою экспертную лепту в мое резюме.

— Он излишне скромничает, — ядовито прошелестела эльфийка, сливаясь с густыми тенями в своем углу. — С древковым оружием этот хомо весьма опасен, а уж с клинком в руках превращается в настоящую проблему. Он далеко не мастер изящных искусств, но в прямолинейном бою страшен, особенно в те редкие моменты, когда умудряется думать головой, а не свирепыми инстинктами хомо.

— А что происходит, когда он забывает думать? — с легкой долей ревнивого любопытства поинтересовалась Фэйа, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Тогда он становится не менее опасен, — хладнокровно припечатала Молдра, словно зачитывая приговор полевого трибунала. — Правда, в этом случае угроза распространяется преимущественно на него самого и всех случайных союзников, оказавшихся поблизости.

Я благоразумно решил проглотить эту шпильку и не вступать в бессмысленную полемику, осознавая одну простую жизненную истину. В ситуации, когда две женщины с разным уровнем стервозности увлеченно обсуждают твою боевую ценность через вонючие жерди рабского загона, единственная выигрышная мужская позиция заключается в том, чтобы лежать неподвижно, дышать через раз и не портить наработанную статистику глупыми оправданиями. Дакай Миил пропустил их обмен колкостями мимо ушей и просто коротко кивнул, принимая полученную информацию к сведению с абсолютно непроницаемым лицом.

— Мы, гоблины из племени фоду, поголовно рождаемся воинами своего хотана, — глухо произнес он после затяжной паузы, и в его голосе прорезались незнакомые, жесткие нотки. — Хотан означает наш род, нашу кровную семью. Наша стая всегда выходила в бой на спинах верных хеков, неся с собой тугие луки и длинные копья для удара на скаку. Местные псы привалили большой шайкой. Их вожак, Рваное Ухо, в ту пору еще находился в зените своей грязной силы, и его сводная шайка насчитывала многие сотни свирепых клыков. Мы принять их вызов и принялись методично бить эту мразь на открытой равнине, раз за разом накатываясь волнами. Стрела, еще стрела, снова стрела в уязвимые места, а затем сокрушительный удар тяжелым копьем на полном галопе, ломающий любой пеший строй. Псы пытались держать стену щитов, пыхтеть и дохнуть, пока их щиты не начали с треском падать на пропитанную кровью землю, после чего выжившие просто сломались и бросились убегать.

Его адаптивный системный язык безбожно хромал, откровенно резал слух неправильными конструкциями и бедным словарем, но даже сквозь эту лингвистическую корявость в моем сознании яркими вспышками проступала живая, дымящаяся картина. Бескрайняя, выжженная солнцем степь. Лёгкая, стремительная кавалерия. Загадочные хеки, служащие, судя по контексту, местным аналогом верховых животных, приученных к суровой кочевой жизни. Смертоносная, непрерывная стрельба из луков прямо на полном ходу, сменяющаяся безжалостным таранным ударом. Огромная стая самоуверенных кинокефалов, привыкшая безнаказанно давить любую пехоту массой, внезапно попавшая под методичный каток кочевой войны. И сам Рваное Ухо, тогда еще не загнанный в эту сырую подземную нору, а выступающий в роли грозного полевого командира с весьма внушительной армией.

— Вы смогли полностью разбить их? — поинтересовался я, осторожно понижая голос, чтобы не разрушить эту хрупкую откровенность.

Дакай коротко обнажил желтоватые клыки в оскале, не имеющем ничего общего с добродушной улыбкой.

— Мы разбить их, и сделали это чересчур быстро. Слишком быстро для настоящая война. Наш старший вожак успел повидать много крови за свою долгую жизнь, поэтому он инстинктивно испугался столь легкой, подозрительной победы над сильным врагом. Псы побросали оружие и бросились в густые заросли леса у подножия Хребта. Старший отдал четкий приказ остановиться, категорически запретив преследование отступающих. Лесная чаща — отвратительное место для всадника на хеке, там нет пространства для маневра, зато это идеальная среда для пса, умеющего прятаться.

— Но часть ваших воинов всё-таки нарушила приказ и пошла следом за бегущими? — догадался я, прекрасно понимая древнюю логику любой погони, опьяняющей запахом крови.

— Вперед сорвались самые жадные до славы, молодые, самые горячие и злые, желавшие добить заклятого врага в его же логове. Хитрые псы заранее подготовили грамотную засаду, использовав бегущих как приманка. Мы успели забрать с собой на тот свет множество собачьих жизней, но и псы вырезать огромную часть нашего молодого поколения. Потом в ход пошли тяжелые сети, отравленные дротики и окованные железом дубины. Так мы оказались в плену.

Он выплевывал эти рубленые фразы абсолютно без жалости к себе или к павшим товарищам. Гоблин просто сухо, методично излагал непреложные факты, как тот, кто уже сотню раз прокрутил кровавую историю в голове, пережевав её до состояния безвкусной трухи и каждый раз приходивший к одному и тому же математически точному выводу. Тактическая ошибка была совершена. Страшная цена уплачена сполна. Теперь живым оставалось лишь принять последствия и сделать свой следующий, выверенный ход на этой дерьмовой доске.

— Сколько боеспособных бойцов у вас сейчас в наличии? — спросил я, мысленно прикидывая варианты силового прорыва.

— Из нашего хотана здесь осталось только семь гоблинов, хотя изначально нас согнали сюда гораздо больше.

Я намеренно не стал развивать скользкую тему и уточнять, куда именно сгинули остальные пленные фоду за время пребывания в шахтах. В подобных проклятых местах любые лишние вопросы, касающиеся пропавших без вести товарищей, зачастую являются лишь изощренным способом харкнуть собеседнику прямо в открытую, гноящуюся рану.

— Местных шахтных обезьян осталось трое, и они вполне готовы рвать глотки, — ровным, лишенным эмоций тоном продолжил Дакай, перечисляя наши скудные активы. — Из хомо есть ты, Фэйа и здоровяк Зэн, плюс эта ушастая эльфийка в соседней клетке. Проблема в том, что сейчас все невероятно слабы, истощены бесконечной работой и голодают. Но как только твое сырое мясо окончательно высыхать и превратится во вменяемый паек, наша стая неизбежно стать сильнее, быстрее и гораздо свирепее.

Фэйа ловила каждое его слово, не издавая ни звука и стараясь дышать через раз. Зэн с упорством маньяка всё ещё самозабвенно отыгрывал роль счастливого обладателя вкуснейшей кости, только теперь его чавканье стало чуть тише, словно он добрался до костного мозга и перешел к смакованию деликатеса. Молдра в своей клети замерла неподвижным изваянием, но я готов был поставить собственную жизнь на то, что ушастая с маниакальной точностью фиксирует в памяти каждое произнесенное слово, каждую смысловую паузу и каждый намеренный пробел в рассказе гоблина.

— Когда мясо высыхать и наша получить силы для рывка, — наконец, с расстановкой произнес Дакай, подводя черту под своими рассуждениями. — Наша бежать отсюда, причем бежать всем вместе, единым ударом. Зэн уже успел дать мне свое твердый согласие ломать кости охране. Фэйа тоже подтвердила готовность рискнуть. Каков будет твой ответ?