Печень оказалась мягкой, плотной и неожиданно сладковатой, с густым, тяжёлым, почти масляным привкусом, от которого по нёбу разлилось тепло. На зубах хрустнула песчинка, потом ещё одна, мелкая, как крупинка соли, потом попалась та самая шерстинка, и я тщательно проглотил всё это вместе, решив, что буду переживать о последствиях позже. Когда выберусь из рабства. Когда перестану жить на баланде из хлебного корня и костей. Когда у меня появится время разбираться, какие именно паразиты могут поселиться во мне после сырого подземного мохоеда, и хватит ли их на коллекцию или только на средних размеров кошмар паразитолога. Если коротко, когда-нибудь после полной и окончательной победы мировой санитарии над Барзахом, то есть, скорее всего, никогда.

Зэн раздал такие же куски остальным, двигаясь от одного к другому, как тот, кто давно привык передавать запрещённое на глазах у надзирателей. Фэйа получила свой и съела молча, без выражения на лице, только на секунду прикрыла глаза, словно прислушиваясь к тому, как пища ложится в пустой желудок, и я вдруг подумал, что, возможно, для неё этот кусок тёплой печени значил куда больше, чем для меня, потому что я-то хотя бы знал, откуда он взялся и что за ним стоит, а она просто приняла его из чужой руки и поверила. Дакай, вернувшийся следом за Зэном, сунул пару кусков маленькому тощему гоблину, чьё имя я так и не запомнил, и тот взял мясо обеими руками, бережно, как берут хрупкое, и посмотрел на него долгим, остановившимся взглядом, будто ему передали не кусок сырой печени, а личное письмо от существ, которые управляют этим миром. Даже обезьяноподобным рабам, которых кинокефалы держали на самой грязной работе перепало по тонкому ломтю, и они ели быстро, жадно, прикрывая куски ладонями и пригибая головы, но без драки, рычания или попыток вырвать у соседа его долю.

И вот это тоже стоило запомнить и положить в ту часть памяти, где я хранил вещи, за которые можно зацепиться. Рабы не оскотинились до конца, и значит, с ними можно работать.

Молдру я увидел уже ближе к вечеру, когда нас на короткое время свели у общего отвала, сыпавшего мелким крошевом породы по наклонному жёлобу куда-то вниз, в темноту. Она работала на другом участке, под присмотром отдельного надзирателя, и выглядела всё ещё бледной, злой и собранной, с особым выражением на заострившемся лице, которое у тёмной эльфийки означало не слабость, а экономию ресурсов перед чем-то важным. Я подошёл ближе, таща на коромысле очередную пару тяжёлых вёдер с породой, и ещё не успел ничего сказать, когда её взгляд зацепился за едва заметное бурое пятно у меня на лохмотьях, пополз по моей походке, задержался на выражении лица, и я почувствовал, как она считывает меня целиком, слой за слоем, как умела только Молдра, со спокойной, раздражающей точностью, против которой не помогала ни ложь, ни молчание.

Я понял, что она всё поняла раньше, чем я успел подготовить хоть сколько-нибудь приличное объяснение.

— Айвенго, — обратилась она тихо, когда мы на мгновение оказались рядом, плечом к плечу, над грохочущим желобом, — что ты сделал? Что происходит?

— Из-за того что я сделал у нас есть мясо, — ответил я, сгружая очередное ведро с таким видом, будто мы обсуждаем погоду на поверхности, которую ни я, ни она давно не видели.

Она несколько секунд смотрела на меня, и в её взгляде я прочёл смесь тревоги, злости и чего-то похожего на горькое уважение, от которой мне стало почти неловко. Почти, потому что сырая печень в желудке очень помогала переносить любое моральное давление, и я впервые за долгое время чувствовал себя не голодным, а значит, почти неуязвимым для укоризненных взглядов.

— Мясо само на тебя напало? — спросила она, чуть склонив голову набок.

— Не совсем. Сначала я напал на мясо. Потом на меня напало другое мясо, гораздо более зубастое и с когтями длиной в мою ладонь, если тебе интересны подробности.

— Всё ясно, — сухо сказала Молдра, и сухость эта была такой концентрированной, что из неё можно было бы выпаривать соль, которой нам так не хватало. — Значит, ты снова проявил свою редкую и удивительную способность находить смертельную опасность там, где другой нашёл бы только стену и мох.

— Зато теперь у нас есть мясо… Я и тебе кусочек припас.

Я извлёк из перстня кусок сырой печени, стараясь прикрыть движение телом и собственной тенью, и отдал его ей. Молдра приняла мясо, и при этом чуть повернула голову, и в этом неуловимом движении было столько усталой, раздражённой, едва ли не злой нежности, что я предпочёл отвести взгляд и не рассматривать это слишком пристально. С такими вещами в рабской шахте надо быть осторожнее, чем с системными картами и подземными хищниками, потому что ошибёшься, и потом будешь долго и мучительно вытаскивать из себя осколки, которые режут куда глубже, чем когти демонического кота.

— Перстень не свети, — сказала она тихо, пряча мясо в ладони. — И ничего нового не изучай без меня.

— А ты откуда знаешь, что там есть что изучать?

— Потому что я знаю тебя, — ответила Молдра и отошла к своему ведру, прежде чем я успел придумать достойный ответ, и жёлоб загрохотал между нами, как занавес, опущенный после сцены, которую ни один из нас не планировал играть.

Вот и поговорили.

До конца смены мы жили обычной своей мерзкой жизнью, таскали камень, долбили породу, гнулись под коромыслами, уступали дорогу надзирателям, ели глазами пол, когда мимо проходил псоглавец рангом повыше, и делали вид, что мы ровно то, чем нас здесь считали, безвольная, покорная, медленно подыхающая от голода рабочая скотина. Но под этой обыденностью и рутиной, под коркой привычного лагерного выживания теперь текло другое, скрытое движение, и я чувствовал его, как чувствуешь подземный ручей через камень, не видя воды, а лишь улавливая прохладу и лёгкую вибрацию.

Я таскал камни и несколько раз проходил мимо заветного тёмного ответвления, каждый раз замедляя шаг ровно настолько, чтобы уловить из глубины короткий влажный звук, хруст хряща или мягкий шлепок разрезаемой плоти. Внутри, за изгибом, Зэн и Дакай работали с тушами быстро и почти бесшумно, со спокойной сноровкой, выдававшей, что им не впервой разделывать добычу в условиях, когда каждый лишний звук может стоить шкуры, причём в буквальном смысле. Они не пытались утащить всё сразу, понимали, как и я, что гора свежего мяса в клетях выдаст нас быстрее любого признания, быстрее, чем стукач, быстрее, чем кровь на одежде. Часть лучших кусков Дакай передавал мне при каждом проходе, и я прятал их в перстень, делая это только в самой глухой тени, прижавшись спиной к стене, когда вокруг не было ни одного лишнего взгляда, ни чужого, ни даже случайного. Остальное мясо они резали тонкими длинными полосами, отделяя от костей и жил, и каждый кусок у них был ровным и аккуратным, будто они занимались этим всю жизнь, хотя, может, и занимались, потому что откуда мне знать, чем Дакай промышлял до того, как попал в лапы к псоглавцам.

Палок в старых выработках взять было практически негде, потому что дерево здесь ценилось не меньше еды, всё, что могло гореть, кинокефалы держали под лапой и учитывали до последнего сучка. Тогда в дело пошло всё, что удалось наскрести в заброшенных штреках и боковых ходах, полосы свежеснятой шкуры, ещё влажные и гибкие, ржавые держатели для ламп, вывернутые из стен, старые железные штыри, торчавшие из кладки на поворотах, и даже пара тонких костяных распорок, которые маленький гоблин вырезал прямо из рёбер мохоеда. Получилась не вяленая кухня и уж точно не индейский пеммикан из умной книжки, которую я когда-то листал от скуки, а жалкая, кустарная, лагерная версия заготовки мяса, собранная голодными рабами в проветриваемом тоннеле с естественной тягой, где движение воздуха было заметнее всего, где сквозняк тянул из глубины к основному штреку и шевелил тонкие красные полосы, развешанные на ржавых штырях и костяных перекладинах. Но она работала, и это было главное.

Тонкие полосы тёмно-красного мяса висели рядами, постепенно темнели по краям, теряли влагу, становились плотнее и легче с каждым часом, и я проверял их при каждом проходе, трогая пальцем, принюхиваясь, стараясь понять, сохнут они или начинают портиться, потому что разницу между вяленым мясом и отравой в подземной шахте определить на глаз было не так-то просто. Без соли, без специй, без дыма, без всего того, что делает еду едой, а не просто способом обмануть смерть ещё на несколько дней. Я больше всего боялся, что мясо начнёт гнить раньше, чем мы успеем извлечь из него пользу, что тёплый сырой воздух шахты превратит нашу добычу в тухлую кашу, от которой станет только хуже, но воздух в боковом ходе оказался холодным и суховатым, камень здесь дышал иначе, чем в основных штреках, и сквозная тяга, слабая, едва ощутимая на мокрой коже, но постоянная, делала своё тихое, терпеливое дело. К вечеру первые полосы уже не блестели влажно, а подсыхали по краям, покрываясь тёмной плотной корочкой, и я позволил себе выдохнуть, хотя до настоящего облегчения было ещё далеко.

Легконогая Фэйа весь день держала дальний караул. Она становилась на тех участках катакомб, где свет факела надзирателя можно было заметить заранее, за полсотни шагов и больше, по тому, как разгорался рыжий отблеск на мокрых стенах, и подавала условный знак, простой, как всё гениальное. Один короткий стук камнем по стене означал, что пёс далеко. Два стука, что идёт в нашу сторону. Три, что пора всё бросать и возвращаться к работе, немедленно, без раздумий, без оглядки. Система сигналов оказалось простой и безотказной.

Когда кинокефал приближался, механизм срабатывал мгновенно, словно мы репетировали это неделями. Зэн и Дакай бросали ножи и возвращались к породе, подхватывая кайла на ходу, я снова цеплял коромысло и начинал тащить очередную пару вёдер, стараясь, чтобы мои движения выглядели достаточно вымотанными, гоблины брались за инструменты с тупым механическим упорством, которое надзиратели принимали за покорность, обезьяны изображали тупое изнеможение и сгибались ещё ниже, хотя, казалось бы, ниже было уже некуда. Надзиратель проходил мимо, тяжело ступая когтистыми лапами по каменному полу, принюхивался, водя мокрым носом, ворчал что-то матерное на рычащем наречии, иногда бил кого-нибудь из рабов древком копья или кнутом, просто так, для профилактики, да и уходил дальше, унося с собой рыжий факельный свет и запах псины. Как только его отблеск исчезал за поворотом, а темнота снова смыкалась над нами, работа с мясом продолжалась.

И вот это, пожалуй, оказалось самым важным за весь день. Не сама добыча или системная карта, спрятанная в перстне, даже не сырая печень, которая наконец-то заставила мой желудок перестать изображать умирающего пророка, вещающего о конце света из моего живота. Самым важным оказалось то, что эти люди и не люди, сломанные, голодные, избитые, уже почти втёртые каблуком рабства в подземную пыль, при первом появлении настоящего ресурса мгновенно превратились не в стадо, рвущее друг у друга куски, как этого можно было бы ожидать. Нет. Они сплотились и стали группой, способной молча распределить роли, выставить караул, организовать работу и спрятать следы. Я видел это своими глазами, видел, как Зэн кивает Дакаю, и тот понимает без слов, видел, как гоблин берёт костяной нож и начинает резать распорки с такой точностью, будто делал это всю жизнь, видел, как Фэйа уходит на пост без единого вопроса и стоит там часами, прислушиваясь к темноте.

Ещё не отряд или община. До красивых слов нам было как до родной Земли пешком через все слои ада, и я прекрасно понимал, что одна удачная охота не делает из голодных рабов боевую единицу.

Но они уже действовали как группа, способная к самоорганизации, и я впервые за всё время в этой шахте почувствовал не просто надежду, а что-то похожее на опору, на которую можно поставить ногу и оттолкнуться.

К ночи нас снова загнали в клети, привычным порядком, пересчитали по головам, заперли жерди и оставили в темноте, разбавленной тусклым мерцанием грибного мха. Перед этим Дакай успел сунуть мне ещё несколько тонких полос свежего мяса, и я так же незаметно распределил часть через Фэйю и Зэна, передавая куски из ладони в ладонь при каждом удобном случае, в тени, за поворотом, под прикрытием чужих спин. Ели быстро и украдкой. Сытая морда раба вызывает у хозяина те же вопросы, что и спрятанный нож, и ответы на оба эти вопроса обычно включают кнут, допрос и что-нибудь похуже. Поэтому мясо исчезало маленькими кусками, в сжатых ладонях, за поворотами, под прикрытием кашля и обычного лагерного шума, тихо и без следа, будто его и не было.

Свои миски с мерзкой жидкой кашей из хлебного корня мы с Фэйей отдали Зэну, не сговариваясь и не обсуждая, просто молча подвинули по полу клети, потому что он за день сделал больше всех, сначала разделывал туши, стоя на коленях в крови и требухе, потом снова таскал камень наравне с остальными, и ещё успел получить пару тяжёлых ударов древком от проходящего надзирателя за то, что якобы слишком медленно отступил с дороги, и на его скуле наливался тёмный багровый синяк, который он трогал языком изнутри, морщась и сплёвывая. Мужик посмотрел на две миски, стоящие перед ним, потом на нас, и в его усталых, запавших глазах мелькнуло что-то, что я не стал бы называть благодарностью, потому что благодарность предполагает долг, а здесь было другое, было молчаливое признание того, что мы одна стая и в стае кормят того, кто работает. Он взял обе миски и начал есть, медленно и обстоятельно, так, словно мы просто вернули ему его законную долю, которую он и без того заслужил.

Молдра свою пайку Зэну не отдала, и правильно сделала, потому что ей самой нужно было восстанавливаться, и я видел, как она ест свою баланду маленькими глотками, экономя каждую калорию, с тем холодным, расчётливым упорством, которое отличало её от всех нас. Один кусок мяса, переданный ей через Фэйю, она приняла, поднесла к лицу, понюхала с закрытыми глазами, потом посмотрела в мою сторону через жерди клети, и я различил в полутьме лишь контур её лица, но этого хватило, чтобы понять, что она знает, чего мне стоила эта добыча.

Отсутствие комментариев от Молдры иногда было высшей формой милосердия, и я научился ценить его ровно так, как оно того заслуживало.

В пещере ночью стало заметно прохладнее, и я почувствовал это всем телом, каждым суставом, каждой ссадиной на руках. Сырость поднималась от каменного пола, просачивалась сквозь прелое, слежавшееся сено, которое служило нам подстилкой, и цеплялась за кожу тонкими холодными пальцами, забираясь под одежду, под рёбра, в самую глубину, туда, где и без того было не слишком тепло и уютно. Мы улеглись кучнее, чем обычно, тесно прижавшись друг к другу боками и спинами, и в этом не было ни нежности, ни доверия, только простая физика выживания. Тепло в рабской шахте было ресурсом, точно таким же, как еда, вода и воздух, и ресурсом становилось всё, даже чужой бок, если он не принадлежал кинокефалу.

Фэйа устроилась рядом со мной, подтянув колени к груди и уложив голову на согнутую руку, и я чувствовал её дыхание, ровное и тихое, на своём плече. Зэн лёг ближе к жердям, откуда мог видеть проход и силуэт стражника, если тот вздумает подойти, и даже во сне, если он вообще спал, его тело оставалось напряжённым, готовым к рывку. Молдра в соседней загородке придвинулась так близко к разделяющей нас стенке, что между нами оставались только грубые деревянные стойки и узкая полоса темноты, пахнущая сыростью и старым деревом. Её лица я почти не видел в тусклом свечении далёкого мохового пятна, но чувствовал её внимание, направленное на меня, как чувствуешь взгляд затылком, как чувствуешь нож, положенный рядом с рукой, не опасный, пока лежит спокойно, но остро напоминающий о себе.

— Как у тебя это получилось? — спросила Фэйа почти беззвучно, одними губами, так тихо, что я скорее угадал слова по движению воздуха, чем услышал их.