— Я убил их ради мяса, — процедил я быстро, почти переходя на змеиное шипение. — Если мы просто уйдём, всё это пропадёт. Или местные псоглавые твари заберут туши себе.

Дакай страдальчески поморщился, словно я только что с умным видом сообщил ему не великое откровение, а азбучную истину, понятную даже слабоумному ребёнку.

— Псы отобрать. Псы видеть кровь. Твоя немедленно идти. Наша всё сделать.

— Сохранишь мясо для всех наших? — уточнил я, не спеша опускать оружие и не двигаясь с места.

Степняк кивнул.

— Так. Мясо для всех. Теперь твоя идти со мной. Быстро. Бегом.

Я заметил его волнение. Это читалось по мелкой моторике, когда длинные загорелые пальцы его свободной руки судорожно сжимали и разжимали рукоять короткого ножа. Эта деталь тянула на полноценную сенсацию, потому что у Дакая имелся настоящий нож. Не штатная кирка, которую надзиратели выдавали строго на смену и скрупулёзно пересчитывали после, не случайный острый осколок породы и не ржавый обломок, а полноценный, пусть и короткий, но явно заточенный клинок. Следовательно, здешние узники оказались куда менее беззубыми и покорными, чем они старательно изображали под равнодушными взглядами собакоголовых конвоиров. Эту информацию я немедленно поместил в мысленную папку с пометкой особой важности.

Я бросил последний тоскливый взгляд на растерзанные туши и, мысленно проклиная законы мироздания, усилием воли отозвал Посох в пространственный перстень. Оружие растворилось в воздухе. Но перед тем как уйти, я всё же не выдержал. Я молниеносно выхватил свой нож, полоснул по брюху мохоеда, погрузил пальцы в горячую скользкую требуху и срезал один крупный, исходящий паром кусок печени. Я сунул окровавленный шмат прямо в хранилище и в тот же миг поймал на себе пристальный взгляд Дакая.

Гоблин не проронил ни звука. Только его бесцветные глаза сузились, превратившись в две внимательные щели.

Просто отлично. Тайна моего пространственного перстня прожила ровно на один день дольше положенного и теперь начала неотвратимо расползаться по лагерю, как паутина трещин по старому оконному стеклу. С другой стороны, стоя над мёртвым демоническим котом и подземной коровой, я уже не обладал роскошью и дальше отыгрывать роль безобидного рудокопа. Обычные шахтёры не убивают Е-ранговых пещерных хищников голыми руками при помощи копья, материализующегося прямо из воздуха. Обычные рабы послушно таскают породу, молча глотают пыль и постепенно осыпаются костями у западного штрека.

Мы рванули обратно и едва успели занять свои рабочие места.

Я подхватил потёртое деревянное коромысло, с преувеличенным усилием повесил на него пустые бадьи, и ровно в тот момент, когда цепи на моих лодыжках звякнули, в дальнем конце прохода заплясал рыжий отсвет надзирательского факела. Дакай успел нырнуть в свой закуток на долю секунды раньше меня и тут же принялся с неистовой, показушной старательностью долбить киркой породу по соседству с двумя потеющими гоблинами. Я сбавил шаг, нарочито медленно подошёл к свежему отвалу, подцепил первое ведро, сунул его под осыпающуюся кучу щебня и принял вид человека, страшно занятого самой важной и одновременно самой бессмысленной работой во Вселенной.

Псоглавец грузно вывалился из темноты, высоко задрав чадящий факел и лениво водя вытянутой мордой из стороны в сторону, втягивая воздух влажным носом. Это оказался не тот жирный, неповоротливый кашевар, а один из рядовых патрульных, поджарый, светло-коричневой масти, с непропорционально длинными мускулистыми руками. Он имел мерзкую привычку принюхиваться к рабам так, словно мы являлись не разумными существами, а ящиками с подгнившими овощами на рынке, которые нужно отбраковать. Надзиратель остановился и молча пересчитал нас тяжёлым взглядом.

Фэйа мерно била породу у стены. Зэн чуть дальше, ритмично взмахивал кайлом. Двое гоблинов надрывались над крупным валуном. Ещё один лохматый обезьян ковырял боковую жилу. Я стоял над своими бадьями с коромыслом на плечах. Ещё один зашуганный гоблин скрёбся у груды мелкого щебня. Баланс сходился, все на своих местах и все при деле. Никто не устраивает потасовок, не возносит молитв своим богам и не пытается с размаху вбить ржавую кирку в собачий затылок хозяина.

Кинокефал постоял на месте ещё с полминуты, задумчиво почесал задницу когтистой свободной лапой, развернулся и ушёл обратно в свой туннель. Он забрал с собой дрожащий свет факела, но оставил после себя густую вонь мокрой псины и стойкое, липкое ощущение, будто кто-то только что с нажимом провёл тупым лезвием прямо по моей беззащитной шее.

Несколько долгих, тягучих мгновений никто из нас не менял ритма движений. Мы продолжали играть роль идеальных механизмов по добыче камня, порода послушно крошилась под равномерными ударами, кандальные цепи ритмично звенели, а каменная пыль забивалась в глотки и ноздри. Затем Фэйа, даже не повернув головы в сторону ушедшего патрульного, коротко стукнула обухом кайла по стене два раза подряд с микроскопической паузой между ударами.

По этому сигналу реальность штрека мгновенно изменилась.

Дакай бросил кирку и поднял цепкий взгляд. Зэн прекратил молотить по камню, отступил на шаг и одним текучим движением занял позицию у изгиба коридора, откуда открывался идеальный обзор на ход с факелами. Мужик, которого я до этой секунды считал окончательно сломленным и безучастным, внезапно превратился в собранного часового.

Именно в эту минуту я впервые, на собственной шкуре и в полной мере осознал правоту тех социологов и историков, которые ещё на Земле рассуждали о природе принудительного труда. Рабская экономика неэффективна вовсе не по причине слабости или природной лени невольников. Она не работает из-за того, что каждый человек с ошейником тратит львиную долю своих сил и интеллекта на то, чтобы саботировать процесс. Раб тратит энергию на сокрытие нормального инструмента, маскировку своих истинных физических кондиций, разработку системы тайных знаков и постоянное враньё. Он держит в голове не норму дневной выработки, а график обходов патрулей, расположение слепых зон, тайники и ту единственную призрачную возможность однажды с наслаждением всадить заточку в мохнатое горло своего хозяина.

До этого момента я свято верил, что наш арсенал исчерпывается казёнными кирками, тяжёлыми кандалами, тем что у меня припасено в перстне и парой отчаянно работающих мозгов, но реальность преподнесла сюрприз. У степного гоблина Дакая имелся припрятанный нож, а Зэн спустя несколько секунд извлёк из своих лохмотьев компактный, самодельный топорик с тускло блеснувшим лезвием. Один из тихих гоблинов ловко вытащил из неприметной щели в стене тонкую, обломанную, но дьявольски острую железную пластину, подозрительно похожую на сапожный скребок. Фэйа не стала доставать оружия, зато она заняла такую позицию у входа, что гарантированно первой заметит любой отблеск факела на дальнем повороте. Даже те самые забитые гоблины, которых я списывал со счетов как раздавленный страхом биомусор, вдруг встрепенулись и начали слаженно перетаскивать мелкий камень, методично маскируя наши следы у нужного ответвления.

Оказалось, достаточно было подбросить им не эфемерную надежду на освобождение, а совершенно конкретную, истекающую кровью гору свежего протеина в соседнем штреке, и весь этот полумёртвый зоопарк мгновенно вспомнил свои навыки. Они вспомнили, что у них есть руки, планирующие головы и чертовски веские причины выжить в этой норе.

Дакай и Зэн бесшумными тенями скользнули в боковой проход. Я инстинктивно рванулся следом за ними, движимый жадностью добытчика, но Фэйа преградила мне путь и коротко, отрицательно качнула головой.

— Ты останешься здесь, — бросила она едва слышным шёпотом. — Твоё отсутствие уже могли заметить на прошлом обходе. Если псы недосчитаются ещё одного раба, они немедленно начнут нюхать воздух.

— Но там лежит целая гора мяса, — я упёрся, отвечая ей таким же злым шёпотом. — Это моя добыча. Я её завалил.

— Там сейчас находятся те, кто умеет разделывать мясо в десять раз быстрее тебя, Айв, — отрезала она ледяным тоном, не терпящим возражений. — А твоя задача — таскать свои камни. Сделай милость, изобрази, что у тебя хватает мозгов хотя бы на это нехитрое занятие.

Мне до зубовного скрежета хотелось ей возразить, осадить её и напомнить, кто тут прикончил пантеру, но я вовремя вспомнил свои сугубо городские навыки выживания. Весь мой богатый опыт свежевания туш ограничивался покупкой охлаждённой куриной грудки в супермаркете и парой героических попыток разделать рыбу так, чтобы не превратить кухню в декорации для слэшера. Зэн и Дакай, судя по их хищной, экономной пластике, действительно понимали, с какой стороны подходить к трупу животного. А я, в свою очередь, достоверно знал, как уныло шаркать ногами под тяжестью коромысла и не выглядеть при этом человеком, который только что голыми руками и магическим дрыном отоварил клыкастую тварь Е-ранга.

Пришлось с неохотой признать, что Фэйа бьёт точно в цель.

Эта тенденция вообще начинала меня изрядно раздражать, потому что вокруг меня подозрительно часто материализовались женщины, которые оказывались абсолютно правы в самые неподходящие моменты, причём буквально по всем пунктам.

Я сплюнул пыль и снова взялся за свою чёртову работу, подцепил ведро, закинул на плечо деревянное коромысло и сделал шаг. Холодный неровный камень больно отдался под тонкими подошвами, а следом боль в стёртых плечах привычно вспыхнула и разлилась по уставшим мышцам. Цепь на лодыжках натянулась, сухо звякнула и впилась в натёртую кожу. Пыль скрипела на зубах, оседая в пересохшем горле. На каждом новом проходе от забоя до отвала я изо всех сил заставлял себя не пялиться в сторону того тёмного ответвления, куда скрылись резчики. Слишком внимательный, крутящий головой раб неизбежно вызывает вопросы у охраны, слишком бодрый невольник моментально получает профилактический удар плетью, а слишком живой и инициативный раб в лагере Рваного Уха вообще выглядит неприлично и долго не живёт.

Опорожнив очередную бадью у дальнего отвала, я привычно осел на корточки у стены, привалился спиной к холодному камню и запустил несколько циклов медитации, прогоняя Ци по внутренним каналам. Дыхание постепенно выровнялось.

Из своего богатого, но совершенно бесполезного здесь опыта земных онлайн-игр я когда-то вынес одну простую истину. Нормальные взрослые люди обычно стесняются произносить её вслух, чтобы не прослыть поехавшими гиками, но она работает железно. Всякие нестандартные навыки, редкие мутации и прочая уникальная дрянь, выпавшая тебе по воле рандома, в итоге всегда ценятся дороже ровной, прямолинейной и скучной боевой мощи. На форумах можно годами ломать копья о баланс классов, с пеной у рта высчитывать десятые доли процентов урона, проклинать разработчиков за то, что они продались танкам, донатерам или собственной левой пятке. А потом на арену выползает какой-нибудь невзрачный, молчаливый уродец с криво прокачанной, на первый взгляд абсолютно мусорной особенностью, и с хрустом ломает всю твою красивую математическую теорию через колено.

В моей прошлой жизни на Земле такие размышления служили приятной жвачкой для ума, ведь там у меня был мягкий диван, горячий чайник, стабильный интернет и священное право нажать кнопку выхода, если игра надоела. Здесь же, под многотонными сводами Драконьего Хребта, эта геймерская философия мгновенно перестала быть абстракцией и превратилась в суровый инструмент выживания.

Я продолжал сидеть на ледяном камне в нескольких десятках метров от разделанных туш. Мои руки всё ещё слегка подрагивали от адреналинового отходняка, грудная клетка ходила рваными скачками после драки с демонической тварью, а перед моим внутренним взором упорно, не желая гаснуть, висели системные строки свежей добычи. Карта навыка, Когти Ци, Е-ранг, первый уровень из пяти. Тип навыка числился как активный, а короткое описание обещало способность окутывать пальцы энергией Ци для создания прочных когтей. Насыщение требовало сотню очков.

Любой нормальный человек, оказавшись на моём месте, в первую очередь ломал бы голову над тем, как не попасться на глаза псоглавцу и как не оставить после себя цепочку фатальных улик. Я, если честно, думал ровно о том же самом, благо инстинкт самосохранения ещё работал. Просто на периферии сознания, в той самой уцелевшей части мозга, которая из-за системного сбоя продолжала рассуждать категориями геймера, а не забитого раба, уже зашевелилась алчная, холодная, предельно нехорошая мысль.

В моём распоряжении оказался Е-ранговый боевой навык, напрямую завязанный на мою Ци. Это была не биологическая мерзость из арсенала ублюдка Алдара, не опция в стиле «отрасти себе чешуйчатый хвост и радуйся жизни», не системное проклятие вроде «покройся хитиновым панцирем и навсегда забудь, как выглядит человеческая кожа». Это был чистый и смертоносный рабочий инструмент. Мои руки внешне оставались обычными человеческими руками, пальцы — пальцами, но если Система не врала в описании, то в любой нужный момент я смогу одним мысленным усилием превратить их во вспарывающие плоть лезвия.

Я представил себе этот момент. В тесной клети, в толкучке у котла с баландой, прижатый к стене, закованный в ремни и кандалы, без меча на поясе, без магического копья в руках, без щита и брони. В любой абсолютно безнадёжной ситуации, когда враг снисходительно смотрит на тебя, как на полностью разоружённый, сломленный и фактически уже мёртвый кусок мяса.

Я посмотрел на свои грязные, стёртые в кровь ладони и криво усмехнулся. Это было чертовски хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я осторожно сжал карту пальцами, чувствуя, как прохладная плотность пластины холодит подушечки, и заставил себя отложить решение, потому что после всего, что со мной уже успело случиться за последние часы, изучать новый навык, было бы тем самым уровнем стратегического гения, за который Система сначала выдаёт красивую награду, а потом вешает посмертную табличку с краткой надписью: «Он очень хотел стать сильнее, а вот с выбором момента у него были серьёзные проблемы».

Сейчас мне были нужны не когти, а мясо, и я убрал карту, пока жадность не пересилила здравый смысл.

Так и потёк день, однообразный снаружи и напряжённый изнутри, в челночных ходках между завалом и отвалом, в коротких медитациях, когда удавалось присесть на минуту в тени, прислонившись к холодной стене, пока мышцы гудели от усталости и голода, а Ци медленно сочилась по каналам, словно вода в пересохшем русле. Я считал ходки, считал вдохи, считал время по затухающим и вновь разгорающимся грибным пятнам на потолке, и в какой-то момент понял, что уже не жду Зэна, а просто тяну лямку, как тянул вчера и позавчера, потому что ожидание в рабской шахте расходует силы быстрее, чем работа.

А потом он вернулся.

Зэн появился из тёмного прохода так же тихо, как уходил, с лицом, на котором ничего нельзя было прочесть, ни по складке у рта, ни по взгляду. Только подойдя ко мне вплотную, почти касаясь плечом, он едва заметно повернул кисть, и в его грязной, растрескавшейся ладони на миг блеснул небольшой тёмно-красный кусок сырой печени, влажный и тяжёлый, как обещание.

— Жри быстро, — сказал он одними губами, почти не разжимая челюсти. — Чавкай тихо.

Я взял мясо, и пальцы мои сомкнулись на нём, прежде чем голова успела отдать команду. Кусок оказался тёплым, скользким, с прилипшей рыжеватой шерстинкой на краю, но рот мгновенно наполнился слюной, а желудок, до этого молча умиравший где-то под рёбрами, вдруг проснулся и заныл так требовательно, что я едва не застонал вслух. В прошлой жизни я бы, наверное, долго и обстоятельно рассуждал о паразитах, гельминтах, санитарных нормах, термообработке, кишечных инфекциях и о том, что культурный человек, в отличие от всякой твари, сырую печень в подземной шахте грязными руками жрать не должен, и уж тем более не должен при этом испытывать такого животно-постыдного счастья. Здесь же я посмотрел на маленький кровавый дар, лежащий у меня на ладони, сглотнул так жадно, что чуть не подавился собственной слюной, и съел его быстро, почти не жуя, проталкивая куски языком в горло, потому что тело решило за меня и было абсолютно право.