— А если вас увидит не один, а двое? — спросила Фэйа.

В её голосе послышались тревожные нотки. Взгляд тёмной эльфийки стал совсем заледенелым, а скулы затвердели.

— Тогда придётся убить их всех, а Ги в первую очередь. Пусть лучше не попадается.

— Не особо успокаивает, — прошептала Фэйа.

На этот раз Молдра не выдержала:

— Я здесь и не для того, чтобы тебя успокоить, хомо…

Фэйа выставила ладони перед собой, в её глазах промелькнуло что-то похожее на живую усмешку. Хорошо. Значит, ещё не совсем сломалась. И хорошо.

Пленного пастуха решили оставить в верхней щели. Тащить его вниз значило волочить за собой источник шума, злобы и всяких неприятных сюрпризов, а убивать было пока рано. Я не испытывал к этому субъекту ни нежности, ни уважения, зато прекрасно понимал, что живая, злая тварь с языком иногда бывает полезнее трупа. Особенно если впереди ждала старая цвергская дорога.

Мы затянули путы на пастухе так, что он мог дышать, но не мог ни выплюнуть кляп, ни свистнуть, ни даже удобно перевернуться на бок. Зэн остался рядом с Фэйей на верхней позиции. Оттуда они видели деревню, следили за пленником и контролировали боковой подход к обзорной щели.

Мне эта расстановка категорически не нравилась. Разделять группу вообще паршивая привычка, особенно под землёй, где каждый новый поворот может скрывать смертельную опасность. Но другого варианта не было.

— Не лезь вниз без моего приказа, — предупредил я Зэна.

Он посмотрел на деревню, потом перевёл взгляд на рабов, которые копошились у коптильни.

— Если их начнут резать? — глухо спросил он.

У меня мгновенно пересохло во рту. Вот оно, самое неприятное место нашего плана. Правильный ответ на этот вопрос был хуже любого, даже самого изощрённого вранья.

— Тогда смотришь на меня, — произнёс я медленно, вглядываясь ему в лицо. — Не на них. На меня. Если дам знак, спускаетесь. Если знака нет, остаётесь наверху. Иначе мы потеряем всех и ляжем рядом сами.

Зэн сжал челюсть так, что, кажется, послышался скрип зубов. Через связь стаи я ощутил, как в нём снова вспыхнула горячая, почти осязаемая волна сопротивления. Он хотел вниз. Хотел рвануть туда, но он всё-таки кивнул. На сегодня мне хватило и этого. Фэйа коснулась его локтя коротким, почти невесомым движением. Этого оказалось достаточно, чтобы он немного успокоился.

Молдра подметила всё. Разумеется. Она вообще замечала слишком много, особенно когда дело касалось слабых мест людей вокруг. Потом перевела взгляд на меня и тихо, почти шёпотом заключила:

— Теперь ты понимаешь цену стаи?

— Начинаю подозревать, что мне её продали без инструкции и гарантий, — съязвил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой правды.

Вот за это я её и… нет, не любил. Любовь в нашей ситуации была бы слишком роскошным и неуместным словом. За это я её ценил и одновременно хотел приложить лбом о ближайший камень, потому что Молдра, зараза такая, говорила мало, но всегда попадала точно туда, где у нормального человека должен быть надёжно спрятан внутренний запас самообмана.

— Пошли уже, — бросил я. — Хватит на месте топтаться.

Спорить с правдой в боевой обстановке было глупо. Признавать её вслух — ещё глупее.

Спуск от обзорной щели оказался вовсе не дорогой, а очередным издевательством старых цвергских руин над живыми человеческими суставами. Узкая наклонная расселина уходила вниз вдоль стены каверны, местами превращаясь в сухой тесный лаз. Мне приходилось втягивать живот, протискивать плечи боком и молиться исключительно здравому смыслу, чтобы сзади не застрял Неун. Камень царапал кожу сквозь прорехи в грязных шкурах, в нос бил резкий запах пыли, мышиной сухости и застоявшейся рофьей шерсти, а снизу всё гуще поднимались дым и запахи гоблинской скотобазы.

Я спускался сразу после Ги, чтобы при первом же приступе его творческой самостоятельности успеть цапнуть того за шкирку и вернуть в русло общей стратегии. Молдра скользила за мной почти бесшумно. Неун в этот раз замыкал.

Нижняя площадка вывела нас к внешнему краю загонов, и каверна перестала быть далёкой картинкой, увиденной сверху. Теперь это была живая, дурно пахнущая реальность. За ближайшей кривой стенкой из жердей и костяных распорок лениво сопел роф. Я слышал, как он ворочает тяжёлой башкой, как мокрые губы чавкают по мху и как плоское копыто с хлюпаньем роет грязь.

В двух десятках шагов дальше дунгакский пастух коротко свистнул. Мне хватило и этого, чтобы внутренности скрутило от напряжения.

Ги распластался у основания первой секции загона и пополз вперёд с той отчаянной скоростью, с какой обычно рвут когти от кредиторов, голодных собак или справедливого возмездия. Только теперь он не убегал, а работал. Мир явно пытался приучить меня к мысли о полезности мелкого гоблина, а я внутренне сопротивлялся этому из последних сил.

— Здесь, хозяин, — прошептал он, даже не оборачиваясь. — Верёвка старая. Её жиром мазали, чтобы сырость не брала. Если резать полностью, она сразу упадёт. Ги подрежет внутри узла, тогда с виду будет целая.

— Делай, — коротко велел я.

Он вызвал из карты свой кривой системный нож. Тусклый отблеск на лезвии мелькнул и тут же исчез под его ладонью. Гоблин прижимал кожаный шнур пальцами к жерди, чуть оттягивал, делал короткий надрез с внутренней стороны и сразу размазывал по месту грязь, чтобы свежий срез не бросался в глаза. Потом переползал к следующей связке, оставляя на земле такой слабый след, что я, точно зная его траекторию, всё равно терял её через пару локтей.

Мелкий гадёныш оказался на своём месте. И эта неожиданность даже немного успокаивала.

Молдра замерла между нами и ближайшим проходом, опустив копьё так, чтобы листовидный наконечник не блеснул в неровном свете пещеры. Внизу, у коптильни, дунгаки продолжали возиться со своим мясом, рабами и рофами. Один тащил охапку бледного мха. Другой проверял кожаные бурдюки. Третий просто бил палкой по жерди, на которой сушилась полосатая лента мяса.

Всё это выглядело буднично. Мерзко и жестоко, не спорю, излишне вонюче, но буднично. Люди в цепях и мясо на рамах — всё встроено в обычный порядок дня. Такое вот подземное сельское хозяйство. Мать его.

Неун сместился левее, к скотному проходу, где две массивные стенки загонов сходились в широкую щель. Прятаться в прямом смысле он даже не пытался, потому что с его габаритами такая затея выглядела бы не маскировкой, а цирковым номером. Но принц антов замер так удачно, что глубокая тень от каменного столба скрыла и хитиновую броню, и длинную алебарду.

Когда настанет нужный миг, ему надо будет сделать совсем немного. Просто выйти из тени и с силой всадить пятку древка в камень — стать для рофов угрозой повнушительнее дунгакских свистков и пастушьих палок.

Ги тем временем добрался до второй секции. Я видел, как мелко задрожали его плечи, когда где-то совсем рядом, за перегородкой, тяжело фыркнул роф. Животное тряхнуло массивной башкой, и сквозь узкую щель между жердями на мгновение показался тёмный влажный нос.

Гоблин припал к земле и перестал дышать.

Я тоже замер, чувствуя, как под рубищем по позвоночнику медленно и противно ползёт холодная капля пота. Роф шумно тянул воздух широкими ноздрями будто чуял наш страх. Потом утробно вздохнул, мотнул башкой и снова уткнулся мордой в мох.

Ги ужом пополз дальше, а я выдохнул только тогда, когда грудь уже начала ныть от нехватки воздуха.

В этот момент у дальней коптильни один из дунгаков поднял голову и посмотрел в сторону загонов. Пока не на нас, но туда, где заволновались рофы от присутствия гоблина. Пастух? Дозорный? Или просто особо любопытная сволочь? В такой ситуации разница была примерно как между пулей в висок или в лоб. Неприятно в обоих случаях.

Молдра сместилась раньше, чем я успел ей что-то показать. Я не услышал шагов и не увидел самого движения целиком, но через связь стаи ощутил, как её внимание вытянулось в тонкий, холодный и очень острый вектор движения.

Дунгак сделал осторожный шаг в нашу сторону. Молдра же сосвсем исчезла из бокового зрения, и я успел только крепче сжать рукоять меча, прежде чем она возникла у стойки загона чуть ниже. Местная пещерная темнота стала на одну тёмную эльфийку плотнее.

Она подцепила носком камешек и отправила его в сторону соседнего загона. Камень с сухим щелчком ударился о жердь. Роф за стенкой недовольно фыркнул и мотнул головой, а дунгак, ругнувшись на своём гортанном языке, развернулся к животному и с силой врезал палкой по дереву. Решил, что это скотина опять шумит.

Молдра медленно повернула ко мне голову.

Во взгляде у неё читалось короткое и предельно ясное: «Ты мне теперь должен».

Я молча кивнул ей. Ги тем временем подрезал третью связку, затем четвёртую и переполз к основной воротной петле. Над ней он завис дольше обычного. Я видел, как он закусил губу, как работают грязные пальцы, выбирая нужный угол для разреза. Здесь ошибаться было нельзя. Если ворота провалятся раньше времени, деревня всполошится до прихода кинокефалов. Если оставить их слишком крепкими, весь наш великолепный план превратится в пшик.

Сверху, из боковых ходов за нашей спиной, донёсся заунывный вой. Кинокефалы были даже ближе, чем я ожидал.

Наши старые мохнатые знакомцы всё-таки не заблудились, не передумали и не сгинули. Конечно нет. С чего бы им так радовать меня именно сегодня?

Дунгакская деревня отреагировала быстрее, чем хотелось. Два вроде бы болтавшихся без дела животновода у главного входа одновременно вскинули головы. Один свистнул, но это была уже не короткая пастушья команда, а резкий тревожный сигнал с дробным хвостом. У загонов сразу стало больше движения. Пастухи начали перегонять рофов плотнее к внутренним секциям. Дозорный на деревянном мостике шагнул к краю и поднял руку. У коптильни раб с охапкой мха застыл на месте и тут же получил увесистый удар по спине.

Зэн наверху всё это видел. Я почувствовал его рывок раньше, чем он успел пошевелиться. Через связь стаи горячая волна ударила по мне.

Блин, только сейчас мне этих срывов и не хватало…

Я поднял руку к обзорной щели, сжал кулак и погрозил им. Надеюсь, что он меня понял.

Секунда растянулась так, что в ней можно было успеть состариться, пожалеть о половине принятых решений и придумать ещё три новых способа сдохнуть. Потом сверху пришёл ответ. Фэйа удержала Зэна. Её присутствие легло на эмпатическую связь стаи мягко, почти невесомо, но достаточно крепко, чтобы парень остался на месте.

Спасибо, девочка…

Ги закончил с воротной петлёй и, не поднимая головы, показал мне три растопыренных пальца. Три секции готовы. Он хотел отползти назад, и это было видно по каждому дёрганому движению. Мелкий гоблин уже собирался рвануть в спасительную щель, но приказ ещё не прозвучал. Впереди оставалась последняя боковая стяжка. Именно от неё зависело, пойдут ли рофы в сторону деревни или просто забьются в угол, превратив наш план в очередную насмешку Барзаха.

Я указал пальцем на стяжку. Ги посмотрел на меня с таким искренним, первобытным ужасом, что на миг мне стало почти стыдно. Но почти не считается…

Потом он снова пополз вперёд.

Вой кинокефалов раздался ближе, и теперь его услышали рофы и заволновались. Животные начали метаться внутри загонов, фыркать и толкать друг друга тяжёлыми боками. Дунгаки свистели, били палками по жердям, пытаясь вернуть скотину к привычному ритму. И пока это всё ещё работало. Нужно было сломать этот механизм именно в ту секунду, когда снаружи в каверну нагрянет чужая стая.

Ги всадил нож в последнюю стяжку.

Кожаный шнур поддался не сразу. Я видел, как у гоблина напряглась рука, как дёрнулось лезвие, и в ту же секунду ближайший роф с силой толкнул жердь плечом. Узел не лопнул, а именно треснул с противным влажным звуком надорванной кожи. Ги едва успел отдёрнуть пальцы, чтобы их не раздавило.

— Назад… — прошипел я.

Он не стал уточнять, а с облегчением припал к земле и пополз обратно так быстро, что на пару ударов сердца превратился в грязную тень с ушами.

В это же самое время в главный проход ворвались в дым и синеватый моховый свет первые псоглавцы. Сутулые, мохнатые, с вытянутыми мордами и щитами из грубой кожи.

Они шли по следу. Уверенные, что загнали добычу.

Не мог я знать, понимали первые несколько шагов кинокефалы или ещё нет, что вышли не к беглым рабам, а прямо в чужую деревню, где никто не собирался встречать их хлебом-солью, но дунгаки ответили мгновенно.

Слева щёлкнула духовая трубка. Один кинокефал дёрнулся, схватился за шею и, сделав ещё два злых шага, рухнул на колено. Второй поднял щит. Третий завыл, и этот вой ударил по каверне так, что рофы в загонах окончательно сорвались с катушек.

— Неун… — выдохнул я.

Принц антов вышел из тени.

Он шагнул к скотному проходу, поднял алебарду и с силой ударил пяткой древка по камню, а после неестественно широко открыл пасть и кровожадно заклекотал. Чужая фигура. Высокая. Не пастух. Не корм. Не привычная палка. Древний боевой клич антов. Угроза. Угроза!

Рофы в панике шарахнулись в нужную нам сторону.

Первый удар пришёлся в ослабленную секцию. Жерди выдержали полмгновения, а потом кожаные связки полопались одна за другой. Звук получился такой, будто великан с раздражением раздирал мокрые ремни. Костяная распорка треснула. Верхняя жердь вылетела из гнезда и, вращаясь в воздухе, сбила дунгака с ног. Второй роф врезался в уже повреждённый пролом, толкнул первого, и вся секция загона раскрылась внутрь деревни, выпуская серую косматую массу животных прямо на рабочий проход.

Пастухи свистели, но их команды тонули в рёве рофов и вое кинокефалов. Дозорные пытались стрелять по псоглавцам, но перед ними метались испуганные животные. У коптильни рабы попадали на землю, закрывая головы руками, а один из них, тот самый с цепью на щиколотке, отполз за опрокинутую раму с мясом и больше не поднимался.

Зэн сверху снова дёрнулся.

Я стиснул зубы так, что в висках заскрипело, и не дал знака.

Рано.

Один из рофов, самый крупный, не пошёл туда, куда было нужно. Бык замотнул рогатой башкой, развернулся боком и рванул вдоль внешнего прохода прямо к нашей позиции. У меня внутри всё оборвалось.

Если эта туша доберётся до нас, от великой стратегии останутся только размазанные по камню воспоминания. Неун шагнул наперерез.

Вот тут стало по-настоящему страшно. Он не хватал рофа за рога, не пытался остановить его руками и не изображал героя. Принц антов выставил алебарду под углом, ударил плоской стороной лезвия по камню перед самой мордой животного и одновременно подался корпусом вбок, показывая скотине путь от себя.

Роф взревел, едва не насадился грудью на древко, шарахнулся от блеска металла и с силой ударил плечом в каменный выступ. Крошка брызнула из стены. Неун отступил на полшага, броня на его боку скрежетнула о камень, и я увидел, как под его ногами поползла трещина.

На миг показалось, что роф всё-таки снесёт его. Но животное выбрало другую сторону. Метнулось вниз, к загону, где уже орали дунгаки, и врезалось в группу пастухов, пытавшихся стянуть пролом верёвками. Одного отбросило к костяной стойке. Второй успел прыгнуть в сторону. Третий просто исчез под серым боком.

Дальше я не стал всматриваться. Пользы от наблюдения за чужим раздавленным телом было мало, а тошнота сейчас точно не входила в список необходимых боевых состояний.

— Ги! — прошипел я.

Гоблин выскользнул из-под нижней жерди и влетел в нашу тень весь в грязи, навозе и с таким выражением ужаса на морде, что его стало откровенно жалко. Трус умирает ежедневно.

— Ги жи-жив, хозяин! Ги всё сделал! Ги больше никогда…

— Потом гордиться будешь, — бросила Молдра. — Ползи дальше.

Ги мгновенно захлопнул рот и полез вверх. Даже спорить не стал.