Я лежал неподвижно и ждал, пока пятки Ги окончательно не исчезнут в узкой, забитой пылью щели над нами, и только тогда позволил себе отползти назад на пару локтей. Там, в тени, каменный выступ хоть сколько-нибудь прикрывал нас от деревни, создавая иллюзию безопасности. Лезть следом сразу было нельзя, и я чётко осознавал причины этой заминки. Во-первых, Неун всё ещё оставался в скотном проходе, прикрывая тыл. Во-вторых, Молдра ушла слишком далеко, в ту самую зону, где дунгакский дозорный мог заприметить гоблина. В-третьих, если бы мы все разом решили выбраться наверх, кто-нибудь из этой разношёрстной компании обязательно зашуршал бы гравием, стукнул камнем или выругался, тем самым внеся свой неоценимый вклад в дело нашего коллективного самоубийства.

А мне сегодня и без того хватало творческих личностей и их изощрённых планов.

У главного прохода в каверну кинокефалы уже всерьёз сцепились с дунгаками, и эта бойня напоминала скорее бойню, чем сражение. Псоглавцы перли из прохода плотной, мохнатой и зловонной массой, наваливаясь на противника копьями и щитами, а дунгаки отвечали им всем, что успевали пустить в дело. Я видел, как щёлкали духовые трубки. Из-под мостков и костяных оград внезапно выскакивали приземистые фигуры с ножами, били по ногам и тут же ныряли обратно в свои укрытия, словно злые крысы, которым начальство выдало строгий производственный план на обязательные убийства.

Один кинокефал, в своём бешенстве, прорвался к самой костяной ограде и в тот же миг получил дротиком прямо в морду. Он завертелся на месте, жадно хватая пастью воздух, сделал ещё пару шатких шагов и рухнул на бок, забившись в конвульсиях. Другой псоглавец успел глубоко всадить копьё в дунгака у парапета, но в то же мгновение второй коротышка выскочил из-под мостика и ударил его коротким ножом под колено. Псоглавец взревел, дёрнулся, попытался развернуться, чтобы схватить обидчика, но получил ещё один дротик точно в шею от другого защитника деревни, который и оборвал его крик.

Коптильня вспыхнула не сразу, и я наблюдал за этим процессом со странным отстранённым интересом. Сначала один из рофов с грохотом снёс костяную раму, затем жирное, обветренное мясо с тяжёлым, мокрым шлепком плюхнулось прямо в раскалённые угли, и огонь жадно лизнул сухую жердь. Дым пополз вверх, забивая обзор и превращая воздух в едкую, горячую тряпку, которую с размаху вдавили мне лицо. Запах горелого мяса стал таким плотным и осязаемым, что мой желудок свело тянущим болезненным спазмом, напоминая о том, что я чертовски голоден.

Внизу твари убивали друг друга с первобытным упорством. Я бы может быть ужаснулся, если бы это не было целью моего плана. Рабы, воспользовавшись хаосом, медленно ползли прочь от своих загонов. Дунгаки орали и визжали, переходя на ультразвук. Кинокефалы выли и рычали, вбивая врагов в грязь. Рофы ломали всё вокруг, мешая и тем и другим. А мой организм, игнорируя всю эту драматургию, продолжал твердить одну простую истину, что мясо, пусть даже и подгоревшее, пахнет мясом.

Биология вообще редко уважает высокие жанры и сложные сюжеты.

Молдра вернулась так тихо, что я заметил её присутствие только по внезапному, холодному касанию эмпатической связи. Я покосился на неё и увидел, что на листовидном наконечнике её копья темнела свежая кровь. Она была чужая, густая и, надо признать, очень своевременная.

— Дозорный, — коротко бросила она, и в её голосе не было ни капли лишнего. — Увидел Ги.

— Шум поднял? — спросил я, ощущая, как напряглись мышцы плеч.

— Нет. Из-за рофов сейчас не слышно ровным счётом ничего.

Сочувствия в её интонациях не было даже для приличия, только сухая констатация факта.

— Тогда спасибо тебе и рофам, — пробормотал я, чувствуя, как в горле пересохло от пыли и дыма.

— Благодари свой дурацкий план, — отрезала Молдра, и я почти почувствовал, как она раздражённо перехватила древко копья. — Пока он ещё работает, нам хорошо бы проскочить. Не думаю, что после такой драки за нами пустятся сразу в погоню.

Вот именно. Пока…

Она даже не пыталась испортить мне настроение специально, просто напомнила, что внизу всё только начиналось. Мы всего лишь сломали привычный, порядок чужого хозяйства и натравили на него стаю голодных хищников. Мой план сработал, и теперь оставалось самое сложное — правильно его завершить, чтобы не стать частью общей резни. Вернее, частью резни мы уже стали, оставолось не угодить в список потерь.

Неун отступил от скотного прохода на пару шагов. Правильно сделал. Если ещё один роф вдруг вздумает ломиться к нашей щели, именно ант должен будет объяснить ему, что двигаться нужно в совсем другую сторону.

Несколько рабов у коптильни, пользуясь общей давкой, поползли к куче старых шкур. Они не побежали к выходу, даже не попытались подняться на ноги, чтобы действовать быстрее. Просто отползли на несколько локтей туда, где дым стал гуще, а дунгакам стало окончательно не до них. Один надсмотрщик попытался развернуться и вернуть их на место, но в этот момент кинокефал с разбегу врезался в него щитом, и оба с глухим стуком покатились по грязи.

— Что теперь, великий стратег хомо? — в голосе Молдры проскользнула иголка.

— Ждём, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Пусть сначала перегрызут друг другу глотки. Потом добьём оставшихся и заберём всё, что сможем. Своруем у них оружие, еду, одежду, может, даже передохнём. Ну и рабов освободим, если они сами ещё этого хотят и способны осознать, что для них лучше.

— А если победят кинокефалы? — спросила она, и я заметил в её взгляде нездоровое, почти профессиональное любопытство.

— Тогда у нас будет очень насыщенный вечер.

— А если победят дунгаки?

Я посмотрел вниз, щурясь от едкого дыма. Коротыши уже начали стягивать деревню в кулак, действуя на удивление слаженно. Их били кинокефалы и топтали собственные рофы, коптильня чадила, рабы расползались в разные стороны, а они всё равно дрались, удерживая позиции, и не разбегались.

— Тогда у нас будет не менее насыщенный вечер, — признал я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— А ты умеешь утешить девушку.

— О… Я вообще человек многогранный.

— Ты просто устал, голоден и врешь самому себе, что всё ещё управляешь происходящим.

— А ты, как всегда, решила побыть лучиком тепла в этой сырой дыре.

— Кто-то же должен…

Я почти успел усмехнуться, но снизу ударил такой оглушительный рёв, что камень под моими локтями ощутимо дрогнул. Один из рофов проломил вторую ослабленную секцию ограды и с хриплым утробным мычанием вырвался к центральному водоёму. Гладкая поверхность воды пошла тяжёлыми грязными волнами, когда зверь врезался боком в костяную стойку и с грохотом опрокинул её.

И тут в главный проход вошла новая стая кинокефалов.

Их было гораздо больше первой волны. Они полезли плотной мохнатой массой, и на пару секунд мне стало предельно ясно, как выглядел бы наш конец, если бы мы попытались проскочить деревню раньше. Нас бы просто догнали между загонами, обложили с двух сторон, а потом дунгаки с псоглавцами устроили бы дружеское соревнование за право окончательно испортить мне день.

Дунгаки встретили новую волну яростными криками, градом стрел и дротиков. Несколько псоглавцев рухнули сразу же, даже не успев осознать, откуда прилетело. Один из них, получив дротик в шею, всё-таки успел всадить копьё в раба, который в панике метнулся ему под ноги.

Бедолага сложился у костяной рамы, как подкошенный. Его руки несколько раз дёрнулись, пытаясь ухватиться за воздух, а затем он затих и больше не шевелился.

Вот именно этого я и боялся.

Зэна наверху окончательно сорвало с катушек. Он рванул вниз, повинуясь своему инстинкту воина, окончательно впав в состояние берсеркера. Фэйа мёртвой хваткой повисла на его руке, но удержать его уже не могла. Я почувствовал резкий рывок через стаю, выругался сквозь зубы и вскинул руку, посылая ментальный импульс.

Смотри на меня, мать твою. Не на них.

И он увидел. Я знал, что он увидел. И на миг всё повисло на тонкой, вибрирующей нити. Вот он. Тот самый приказ, который идёт наперекор мнению твоих людей, их интересам и чувствам.

Зэн замер. Всё его тело буквально тянуло вниз, к тем несчастным людям, которые гибли в грязи. Фэйа почти висела на его руке, пытаясь оттащить его назад. Лица его я с такого расстояния не видел, зато кожей чувствовал его яростное желание броситься в бой и забыться в кровавой ярости.

Медленно, с видимым трудом, он отступил в укрытие.

Я облегчённо выдохнул, чувствуя, как в груди наконец-то расслабляется сжатая пружина.

— Если ты продолжишь держать этого хомо на коротком поводке, — негромко заметила Молдра, — он когда-нибудь просто перестанет тебя слушать.

— Знаю, — ответил я.

Слово вылетело само, без привычного внутреннего пинка под зад. Я это действительно знал. Если и дальше буду вести людей только туда, куда считаю нужным сам, однажды кто-нибудь из них сорвётся. Зэн, Фэйа, даже Ги, если в нём вдруг проснётся что-то более значимое, чем желудок и страх. Хотя… Что может больше желудка Ги?

Но стая держится не на том, что вожак громче всех рычит, а из-за того, что за ним всё ещё готовы идти, когда рычать уже поздно и вокруг начинается полный, неконтролируемый хаос.

Как сейчас.

Очень своевременное озарение, надо признать. Прямо посреди подземной бойни, в смеси вони горелого мяса, рофьего навоза и двух дерущихся стай. Жизнь вообще редко спрашивает, в какой обстановке человеку удобнее умнеть.

— Тогда сделай так, чтобы сегодня ему было зачем слушать твои приказы до конца, — бросила Молдра.

Я посмотрел на неё. В полумраке лицо тёмной эльфийки казалось спокойным и совершенно чужим, как у пришелицы с Проксимы Центавра, но в голосе не было привычного сарказма. Только сухая, неприятная правда. Та самая, из которой потом может прорасти крепкий союз. С Молдрой, честно говоря, больше всего хотелось именно того, чтобы она была на твоей стороне. Иметь такую во врагах себе дороже.

— Сделаю, — кивнул я.

Внизу дунгаки начали медленно переламывать ход боя. Один свисток стал повторяться чаще остальных, и после этого сигнала пастухи перестали бегать каждый сам по себе. Двое начали методично загонять рофов к центральной воде. Трое короткими рваными перебежками ушли к деревянному мостку. Ещё несколько заняли позиции над нижним проходом и начали бить по кинокефалам сверху. Псоглавцы давили защитников неорганизованной массой, рычали, кололи копьями, но яд делал своё дело. Кинокефалы были сильнее физически, зато дунгаки дрались у себя дома, среди своих загонов, костяных ловушек, вонючих и скользких троп.

Кинокефалы тоже это поняли. Их первый, яростный наскок начал вязнуть, как в болоте.

— Они не развалили оборону уродцев, — пробормотал я, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение.

— Нет, — согласилась Молдра. — Дунгаки злые, мелкие и очень хорошо знают всё своё дерьмо.

— Почти комплимент…

— Для дунгаков? Пожалуй.

Ги, только что доползший до нас, лежал у камня, как раздавленная жаба, и тихо пискнул:

— Хозяин, если дунгаки победят, они потом будут очень злые.

— Спасибо, Ги, до твоего аналитического отдела это дошло одним из первых.

— И голодные… Рофы поломали коптильню.

— Вот за это я переживаю значительно меньше.

— А Ги переживает, хозяин.

— В этом я даже не сомневался.

Внизу кинокефалы начали отступать не сразу. Они всё ещё пытались продавить проход к центру деревни, но каждый новый шаг обходился им дороже предыдущего. Один псоглавец, шатаясь от действия яда, всё равно успел проткнуть дунгака копьём и рухнул вместе с ним в общую свалку. Роф с глубокой рваной раной на боку пронёсся между загонами и снёс костяную стойку с сушёными шкурами. Те с глухим шумом накрыли землю, и именно в этот момент мой взгляд зацепился за раба у коптильни.

Он поднял с земли нож и быстро, одним точным движением спрятал железку под грязной тряпкой. После этого он снова опустился на колено, делая вид, будто собирает рассыпанный мох.

Вот это уже было важно.

Не свобода. Даже не побег. Просто нож в руке раба. Но иногда такой нож стоит целой патетической речи о справедливости, особенно когда читать эту речь некому, а все вокруг слишком заняты тем, что стараются не сдохнуть в корчах у первой же лужи крови.

— Видел, — прошептал я себе под нос.

Но Молдра меня услышала.

— Что?

— Один из рабов подобрал нож, — ответил я, не отрывая взгляда от коптильни.

Она посмотрела вниз и нашла нужную фигуру почти сразу.

— Значит, не все хомо там окончательно мертвы внутри.

— Опять звучит почти оптимистично.

— Не привыкай.

Я снова поднял взгляд к обзорной щели. Зэн тоже видел этот нож. И это было хорошо. Его злость никуда не исчезла, но теперь в ней появилась конкретная цель. Он больше не хотел просто рвануть вниз, чтобы сдохнуть рядом с первым попавшимся рабом. Теперь он хотел дождаться момента, когда эти люди смогут ударить сами.

Вот теперь мы снова могли идти одной стаей. По крайней мере, пока никто не сорвался с короткого поводка.

Бой внизу растягивался и перемалывал обе стороны в кровавую кашу. Дым густел, своды каверны постепенно темнели. Подвесные кости оглушительно стучали от каждого нового рывка рофов, цеплявших сигналки. Весь этот подземный мир, ещё недавно такой устойчивый, самодовольный и тихий, теперь звенел, тарахтел, выл, ревел, визжал и истекал кровью.

Мы не добрались до старой дороги. Не освободили рабов. Не победили дунгаков и не уничтожили кинокефалов.

Я просто купил нам немного времени, и оплатил его кровью. По этому поводу угрызений совести у меня не имелось. Кровь была чужая, а в моих глазах больший вес имели страх Ги, сила Неуна, холодная точность Молдры и тот кредит доверия, который Зэн всё-таки не растратил в самый последний момент.

Его я и вовсе считал бесценным.

Я медленно сжал рукоять меча и посмотрел на старую цвергскую арку за дальними загонами. Она всё ещё была там. Высокая, тёмная и слишком ровная на фоне мокрых карнизов, узких лазов и дренажных тоннелей. Настоящая дорога, обещавшая выход. Или очередная ловушка, просто оформленная приличнее прочих.

Неун знал маршрут. Но я ему не доверял. Пока я не хотел думать о том, что ждёт нас за аркой. Сначала до неё надо было дожить. Но уже можно признать, что день, в общем, заканчивался на редкость удачно. Если, конечно, считать удачей кровавый и грязный хаос, нами самими же устроенный и в который мы вляпались по самые уши.

Я поднял руку, чтобы Зэн наверху отчётливо видел мои жесты, и дважды коротко сжал пальцы в кулак.

Не спускаться. Смотреть за рабами.

Потом я указал на коптильню, на дальнюю кучу щитов у навеса и на узкий боковой проход, где дунгаки стягивали силы. Если шанс и появится, то там. Среди дыма, вонючих шкур, разбросанного оружия и тех, кто сумеет сообразить, что цепь — это ещё не вся жизнь.

Но сейчас было рано. Нужно было дождаться, когда первые и самые сильные перегрызут друг другу глотки, а оставшиеся на ногах решат, что худшее уже случилось.

Тогда и появимся мы, чтобы их переубедить. Опыт подсказывал, что худшее обычно нагрянет как раз в тот короткий миг, когда наконец выдыхаешь и убеждаешь себя, что всё позади и ты в безопасности. Проверено, как говорится, на собственной шкуре.

Неун бесшумно вернулся в тень скотного прохода. На его тёмную броню прилипли серые клочья рофьей шерсти. Он не проронил ни слова. Просто занял новую позицию, откуда видел нижний проход и часть загонов. Ни вопросов. Ни гордости. Ни попытки приписать себе победу.

Это заставило меня вновь задуматься, что им вообще движет. Когда-нибудь обязательно поблагодарю его за сегодня вслух. Если мы все выживем. И если мне вдруг захочется напугать окружающих приступом неожиданной воспитанности.

Внизу дунгаки окончательно перешли от паники к методичной резне. Кинокефалы начали пятиться, огрызаясь копьями и заслоняясь щитами, но деревня уже стягивалась вокруг них, как грязный кулак. Дротики летели сверху. Ножи били снизу. Рофы метались между загонами, ломая проходы и заодно мешая всем сразу.

Молдра легла рядом, почти касаясь плечом камня, и посмотрела вниз.

— Теперь у тебя есть причина вести их дальше, — бросила она.

— У меня и раньше была причина.

— Нет. Раньше у тебя был план.

Я покосился на неё, чувствуя, как в уголках губ появляется слабая усмешка.

— Ты сегодня прям кладезь душевной поддержки.

— Стараюсь дозировать, чтобы ты не привыкал.

Я хотел ответить что-нибудь достойное, но снизу снова взвыл кинокефал, и вся деревня отозвалась на этот вой свистками, рёвом, треском дерева и глухими ударами.

Хороший момент для остроумия опять был испорчен.