— А пока все спускаемся ближе, снимаем внешний дозор и берём коптильню под контроль, если сможем ограбим, — повторил я, стараясь говорить ровно и настолько тихо, чтобы слова не долетели вниз. — После этого будем решать, кто из нас сегодня станет счастливым обладателем шанса на свободную, но, судя по всему, совсем недолгую жизнь.

Зэн ответил не сразу, он продолжал лежать рядом со мной, плотно прижавшись плечом к холодному камню, и смотрел вниз с таким сосредоточенным остервенением, будто пытался одним лишь одним взглядом продавить всю эту вонючую деревню насквозь, вместе с её загонами, коптильнями, дунгаками, рофами и изнурёнными рабами. Через связь стаи от него шла тяжёлая, сдержанная злость, и я кожей чувствовал, что парень сейчас находится на опасной грани, где человек ещё слушает приказы, но внутри уже примеряет к ним собственную мерку.

Что здесь ещё скажешь? Положенице складывалось паршивенькое.

И дело даже не в том, что Зэн внезапно решил проявить характер, ведь характер, если разобраться, следовало бы записать в главные достижения нашей маленькой, грязной и плохо пахнущей компании. Плохо было другое, потому что я вдруг с неприятной ясностью осознал, что лидерство вообще устроено совсем не так, как удобно считать. Можно один раз продавить решение грубой силой, второй раз надавить авторитетом, третий раз отдать приказ жёстче, чем обычно, и даже получить формальное подчинение, но потом, в самый неподходящий момент, выяснится, что ты уже не ведёшь людей, а тащишь их за собой, словно чемодан без ручки, который и нести тяжело, и бросить жалко. В такой момент первый же, кто скажет им то, что они сами хотят услышать, мгновенно станет для них важнее тебя.

От этой мысли у меня неприятно свело желудок, и запах копчёного мяса, поднимавшийся снизу, стал казаться почти издевательством. Организм, скотина такая, продолжал требовать жратвы, а голова в это же время пыталась решить, сколько чужих жизней можно положить на весы, чтобы свои не начали тихо ненавидеть меня прямо по дороге.

— Значит, бросаем их? — наконец снова пробормотал вопрос Зэн, и голос прозвучал глухо.

— Значит, не дохнем из-за первого же возвышенного побуждения, — внёс я свои коррективы, не отрывая взгляда от дальних загонов, где копошились животные. — Это разные вещи, и я очень советую их не путать, потому что путаница такого рода обычно заканчивается трупами, и очень хорошо, если вражескими, а не как-нибудь наоборот.

Фэйа осторожно сдвинулась рядом с ним, стараясь не зашуршать одеждой по камню. Девушка молчала, но обманывать себя не стоит, она в полном согласии с Зэном, но и понимает, что я, бес раздери, тоже прав. Недооценить твёрдость характера этого жилистого и тёртого мужика тоже сложно. Вспомнить хотя бы, как он за меня принял побои, и всё становится на свои места.

Вот за это я и не любил сложные задачи, ведь в простых хотя бы понятно, кого нужно бить первым. Дальше проще — бьёшь по голове, остальное развалится само.

Молдра, лежавшая чуть правее, медленно повернула ко мне голову. Её тёмный профиль почти сливался с серым камнем. У неё имелась редкая и чрезвычайно раздражающая способность выглядеть так, словно мир вокруг давно разобран ею на мелкие составные части, взвешен, измерен, пронумерован и признан в целом неудовлетворительным.

— Ты уже выбрал… — негромко заметила она.

Я покосился на неё, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

— Спасибо, я всегда мечтал, чтобы кто-нибудь сообщил мне мои же решения до того, как я сам успел ими как следует возмутиться.

— Ты не собираешься проходить мимо рабов, — продолжила она тем же сухим, лишённым эмоций тоном. — И не собираешься сразу лезть вниз, потому что тогда мы все сдохнем под свист дунгакских трубок. Поэтому сейчас ты ищешь способ сделать вид, будто это всё ещё холодный расчёт.

Я медленно вдохнул через нос, и дым снизу, смешанный с едким запахом жира, шерсти и копчёного мяса, обжёг горло так, что сразу захотелось сплюнуть. Молдра, как обычно, била точно в болевую точку, аккуратно вскрывая внутренности ситуации и показывала, где именно гнойник.

— Ты очень помогаешь, — пробормотал я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь из-за начавшего поступать в кровь адреналина.

— Я и не обещала тебе быть приятной, Айвенго.

— Да… Стабильность — признак мастерства…

— Точно, — внезапно ослепительно улыбнулась мне Молдра, — Точно…

В улыбке эльфийки было слишком много спокойного, отого пугающего знания. Мне это не понравилось, и даже не потому, что она спорила, ведь Молдра как раз не спорила, она просто знала. Запоминала, что меня можно сдвинуть с самого удобного решения, если поставить перед глазами людей в цепях, и фиксировала, что моя стая уже влияет на меня сильнее, чем мне самому хотелось бы признать. Первая мелкая трещина обычно так и появляется, без грома, без красивой клятвы или ножа в спину, просто кто-то рядом видит твою слабость раньше, чем ты успел придумать для неё приличное название.

И, что хуже всего, этот кто-то был Молдрой.

Ги тем временем подполз к самому краю обзорной щели и осторожно вытянул шею, словно голодная крыса, которая внезапно учуяла открытую кладовую. Я уже знал по его физиономии, что сейчас услышу не глубокий стратегический анализ, а восторженный отчёт желудка, который наконец-то дорвался до разведданных.

— Хозяин, — прошептал он почти благоговейно, — там не просто мясо. Там большие коптильни… Огромные! И шкуры… А жерди на загонах совсем плохие…

Последняя фраза заставила меня чуть повернуть голову. Ги, сам того не понимая, только что выдал нечто гораздо более ценное, чем очередная поваренная молитва святому копчёному рофу.

— Повтори-ка про жерди, Ги…

Гоблин вздрогнул, будто я поймал его на воровстве, потом ткнул длинным грязным пальцем вниз, туда, где загоны ломаными кольцами расходились вокруг центрального водоёма и коптилен. С нашей высоты вся деревня выглядела почти терпимо, если, конечно, не обращать внимания на рабов, оружие, дым, трупную смолу, ядовитые дротики и общее впечатление от места, где любой нормальный человек постарался бы даже воздух не трогать без перчаток.

— Вон там, добрый хозяин. Видишь? Каменные столбы старые, цвергские, очень крепкие. А между ними жерди, кости, полно мусора всякого, кожаные верёвки и жилы. Рофы большие, дурные, тяжёлые. Их не загоны держ… — Ги осёкся на полуслове и испуганно скосил взгляд на меня. — Их останавливают привычка, запахи, проходы, свисткльки и пастухи. Если верёвки надрезать, а потом рофы испугаются, жерди не выдержат…

Я медленно перевёл взгляд на загоны, и теперь посмотрел на них иначе. Я видел уже не деревню, которую нужно штурмовать, и не вонючий склад провизии, до которого хотелось добраться и обнести под чистую, а сложную систему из кожаных шнуров, привычек животных, свистков пастухов, узких проходов и тупой массы живого мяса.

— Ги, — тихо позвал я.

Он сразу втянул голову в плечи, ожидая чего-то плохого.

— Ги уже понял, хозяин. Ги заранее не хочет.

— Какой у тебя быстрый прогресс высшей когнитивной деятельности, однако. Растёшь. Даже приятно смотреть.

Гоблин почти захныкал.

— Ги маленький, хозяин. Ги умный. Ги прекрасно знает, что когда добрый хозяин начинает говорить таким голосом, маленькому Ги скоро придётся ползти туда, где его будут бить, резать, травить, топтать или жрать. Иногда всё сразу…

— Вот видишь, какой ты у меня опытный и незаменимый специалист.

— Ги может консультировать отсюда своего доброго хозяина.

— Нет. Так не пойдёт.

Он снова тихонько заскулил, но я уже не смотрел на его страдальческую морду, потому что в голове начал складываться план. Он был грязным, нервным, завязанным на паникующее стадо рофов. И поймал себя на мысли, что за последние недели у меня не было ни одного плана, которым можно было бы похвастаться перед приличными людьми, так что традиция соблюдена.

— Кинокефалы идут по нашему следу, — напомнил тихо я всем им, переводя взгляд с одного нижнего прохода на другой. — Рано или поздно они выйдут к этим хозяйственным ходам. Что-то мне подсказывает, что скорее рано, чем поздно. Если мы полезем в деревню первыми, дунгаки встретят нас как положено — всй злобной толпой коротышек. Если просто будем ждать, псоглавцы вынюхают нас прямо здесь наверху или пройдут дальше, и тогда станет совсем весело.

— А если дунгаки встретят сначала нашу погоню? — спросила Фэйа.

Вот тут пазл наконец встал на своё место. Щёлкнул так отчётливо, что вся картинка сложилась разом, от верхней щели до загонов, от кинокефальего воя за спиной до дунгакских свистулек внизу.

— Именно, — медленно сказал я. — Нам не брать деревню на меч нужно. Мы вообще не должны первыми лезть на штурм этой гоблинской скотобазы, потому что нас разберут на запчасти быстрее, чем Ги успеет вякнуть что-нибудь героическое. Нам просто надо заставить деревню заняться сразу всем на свете. Рофами, сломанными загонами, кинокефалами, рабами, пожарами и прочей полезной организационной бесовщиной.

Зэн повернул ко мне голову. Горячий узел злости внутри него ещё не исчез, но в внутри тугого комка гнева появилась работающая мысль. Уже хорошо. Человек, который думает, реже бросается грудью на копья, а мне сегодня очень хотелось сохранить счёт в свою пользу.

— Рабы тогда получат шанс, — задумчиво заключил он.

— Мы предоставим им шанс, если у нас получится, — уточнил я. — И если этот шанс не будет стоить жизни кому-то из наших. Вот это запомни сразу, Зэн. Те, кто рядом со мной, кто держит оружие и кто сейчас полезет в эту вонючую дыру по моему приказу, — наши. А грязные, оборванные рабы внизу пока не наши. Мне их жаль. Я не хочу оставлять их дунгакам. Но между ними и вами я выбираю вас.

Зэн сжал челюсть. Ответ ему не понравился.

Да и ещё бы ему понравилось. Хорошие люди вообще плохо переваривают честные формулировки, особенно когда правда пахнет не благородством, а коптильней, навозом, чужой кровью и прагматизмом.

— Значит, не спасение, — глухо произнёс он.

— Нет, — отрезал я. — Не спасение. Но мы дадим им шанс не стоять привязанными к коптильне, когда дунгаки и кинокефалы начнут выяснять, чьи в лесу шишки. Разница большая. Но для начала сойдёт.

Молдра посмотрела вниз, потом на меня, и угол её губ дрогнул.

— Ты хочешь бросить на штурм деревни их собственное же стадо коров?

— Я хочу, чтобы животные запаниковали, — поправил я. — Желательно сильно, быстро и ломанулись всей массой в нужную нам сторону.

— Прекрасно, — сказала она и снова улыбнулась.

Я отметил, что настроение тёмной эльфимйки изрядно улучшилось. Видимо, ей, как и мне, уже изрядно надоело болтаться по тоннелям в роли загнанной добычи. Иногда для душевного здоровья очень полезно не только убегать, прятаться и ждать, пока тебя найдут, но и самому устроить для кого-нибудь неприятности. Желательно с копьём или мечом в руках и с перспективой проткнуть для разнообразия не воздух, а конкретного противника.

Как ни крути, роль преследуемой жертвы утомляет.

Ги тихо, почти жалобно сглотнул.

— Коровы вкусные, хозяин.

Я посмотрел на него так, чтобы он понял, что следующая мысль с гастрономическим содержанием может стать для него последней в его биографии. Гоблин благоразумно прижал уши и сделал вид, будто всю жизнь презирал мясо, жир, коптильни и вообще питался исключительно утренней росой и благородными намерениями.

— Итак, слушаем внимательно, — прошипел я, стараясь говорить сухо, без лишнего места для вопросов, сомнений и прочего творческого переосмысления моего плана. — Ги, как самый дрищеватый, спускается к тем дальним загонам, но резать всё подряд не будет. Иначе дунгаки сразу поймут, что кто-то полез руками в их хозяйство. Надрежешь шнуры только в нескольких местах так, чтобы при первом серьёзном рывке они лопнули. Где получится — просто ослабишь узлы. Если узел окажется слишком надёжным, перережешь петлю у самой жерди. Быстро, тихо и без самодеятельности.

— Ги умрёт, хозяин, — мрачно заключил коротышка.

В этом коротком заявлении было столько искренней уверенности, что мне стало почти смешно.

— Все умрут, — отрезал я, чувствуя, как от напряжения пересыхает во рту. — Ты просто попытаешься занять очередь раньше остальных.

— Добрый хозяин, Ги не хочет в очередь, — пробормотал гоблин, вжимая голову в плечи.

— Тогда режь аккуратно, — процедил я, обрывая эту бессмысленную торговлю с судьбой.

Неун, всё это время молча слушавший, оживился. Лежал он не так, как мы, а будто врос в холодный камень, и даже на тесном обзорном карнизе умудрялся занимать места больше, чем любая нормальная архитектура могла бы простить живому существу. Его чужая, тяжёлая неподвижность меня раздражала и одновременно успокаивала.

— Рофы запаникуют от угрозы, — глухо заключил он. — Если запах крови и шум донесутся со стороны нижнего прохода, твари двинутся к верхним загонам. Но если перед ними внезапно возникнет крупная фигура с оружием, они повернут к открытому месту. Их первый рывок всё равно будет слепым.

— То есть мне лучше не выходить к ним речью и знаменем в руках? — уточнил я, чувствуя, как привычный сарказм сам лезет из меня.

— Тебя раздавят, — коротко ответил Неун.

— Кратко и доходчиво, — хмыкнул я. — Люблю, когда кто-то настолько экономит моё время.

— Я войду в загон и поверну стадо, — продолжил принц антов, и я почти физически ощутил, как он уже примеряет будущий рывок. — Покажусь им в нужный миг, но сближаться не стану. Для начала будет достаточно силуэта, резкого удара древком по камню и запаха угрозы. Они нашего запаха бояться, а я ещё немного пошумлю. Этого должно быть достаточно.

Вот эта часть плана мне действительно понравилась. Потому что в ней отсутствовала часть, в которой мы героически перемалываем врагов в кашу. Только демонстрация того, как принц антов с бронированной задницей прибился к нашей маленькой компании смертников. Это и конкретная, грязная ремесленная работа. Встать в опасном месте, напугать рофов и заставить их шарахнуться туда, где Ги уже заранее ослабил жерди.

А если скотина пойдёт не по плану, Неун ещё больше её напугает. Работа тяжёлая, рискованная и совершенно неблагодарная. Как раз для существа, которое выглядело так, словно его специально вывели для долгих и успешных споров с законами физики.

— Хорошо, — кивнул я, вкладывая в голос больше уверенности, чем чувствовал на самом деле. — Если рофы попрут прямо на тебя, уходишь в боковой проход. Мне не нужно, чтобы ты доказывал всему миру, будто ты крепче стада. Мир, может, и оценит, а вот мне потом собирать тебя совочком и веником.

Неун посмотрел на меня долгим, абсолютно неподвижным взглядом. У антов это могло означать что угодно. От молчаливого согласия до глубокого презрения к мягкотелым людишкам. С тем же успехом это могло быть желание проверить мою голову на прочность. Но разбираться в тонкостях психологии высших насекомых было некогда.

— Я тебя услышал. — он согласно склонил голову.

Уже достижение.

Молдра придвинулась ближе, и я даже не услышал, как край её одежды зашуршал по камню. От неё по связи стаи тянуло холодной, пугающей собранностью. На фоне моего собственного голода и усталости её ясная жестокость ощущалась почти как лекарство. Плохое, надо сказать, с резким привкусом закалённой стали, зато очень эффективное.

— Я пойду сразу за Ги, — бросила она, и её голос прозвучал как приговор. — Если он попадётся, мне придётся убить того, кто его увидел.

— Спасибо за твою непоколебимую веру в способности нашего маленького диверсанта, — съязвил я, хотя внутри всё сжалось от предчувствия.

— Я верю только в то, что он нас кинет при первом удобном случае, — спокойно отозвалась Молдра. — Пусть знает, что я рядом. Знает и боится. Страх куда надёжнее храбрости или доверия.

Ги тихо икнул, но возражать не стал. На его счёт это можно было записать как проявление высокого интеллекта.