Неун поднялся с камня, и движение это, на первый, самый невнимательный взгляд, могло показаться резким, однако я почти сразу осознал, что попросту не успел отследить тот неуловимый миг, когда он перенёс вес тела, превратив заурядный подъём в одно плавное, текучее и совершенно бесшумное действие. Его алебарда, казалось, сама собой легла ему в ладонь, без малейшего звука, суеты и уж тем более без бряцания металла, словно была продолжением его руки.

— Тоннели антов начинаются гораздо ниже, сразу за давно обвалившейся камерой, — сообщил он. — Я знаю, как туда пройти. Но если вы намерены всерьёз задержать псоглавцев, то для начала нам следует как следует ослабить их. Я бы сделал ловушку.

— Ты предлагаешь устроить обвал? — уточнила Молдра, и в её голосе, лишённом обычных человеческих интонаций, прозвучала деловитая хватка женщины, которая мгновенно улавливает практическую суть любого предложения, отсекая всё лишнее.

— Именно, — кивнул Неун. — Там сохранились старые подпорки, их ещё цверги ставили. После них крепления не чинили, а камень в своде держится из рук вон плохо. Если обрушить всё с умом, погоня потеряет не один час, а то и больше.

Я медленно перевёл взгляд на зияющий в глубине пещеры чёрный провал штрека, затем снова на своих спутников. Фэйа сжимала в руке мой системный кинжал, Зэн спокойно стоял рядом с ней, Ги, всё ещё отчаянно пытавшийся казаться полезным, неловко переминался с ноги на ногу. Наконец я взглянул на Неуна, который хоть и был уже формально включён в мою стаю, но от этого не стал ни на грамм менее чужим. Всё это вместе, все эти детали и лица, складывалось в одну тяжёлую, но до отупляющей ясности чёткую цепочку предстоящих дел. Сначала ловушка для преследователей. Затем опасный спуск в антские тоннели. После этого охота на крыс. И только потом, если нам всем повезёт, Фэйа и Зэн станут частью стаи не только по одному моему горячему желанию, но и в соответствии с кривыми, но нерушимыми системными правилами этого мира.

— Значит, план такой, — проговорил я. — Первым делом мы оставим Рваному Уху прощальный подарок и, что особенно желательно, падающий строго сверху. Сразу после этого уходим в антские тоннели. Если по дороге нам улыбнётся удача и мы наткнёмся на крыс, то Ги стреляет первым. Фэйа и Зэн добивают тех, кто останется. Молдра и Неун обеспечивают прикрытие с флангов и тыла. Я же буду поддерживать общий порядок и постараюсь не поседеть ещё больше.

— А ты разве уже седой? — неожиданно для всех спросила Фэйа, и я с удивлением отметил, что в её голосе впервые за очень долгое время прозвучало не одно только вымученное напряжение, а нечто живое, похожее на простое человеческое любопытство.

— После сегодняшней ночи, внутренне абсолютно седой, — ответил я, не сумев удержаться от кривой усмешки. — Снаружи пока держусь, вроде бы.

Зэн коротко и шумно выдохнул, и этот фыркающий звук был поразительно похож на сдержанный, одобряющий смешок. Молдра отвернулась, пряча от нас выражение своего лица, однако я всё же успел заметить, как едва заметно дрогнуло её плечо. Ги, по-видимому, решив, что теперь смеяться дозволено и ему, издал тонкий, нервный и совершенно неуместный хихикающий звук, но тут же осёкся под моим тяжёлым взглядом.

— Ты, внезапно возникший с луком, — обратился я к нему, намеренно понизив голос. — С этой минуты идёшь рядом со мной и держишь рот на замке, пока тебя не спросят. Если увидишь, где можно срезать путь, или заметишь, что нас собираются сожрать, сообщаешь об этом немедленно. Не после того как нас уже жуют. И уж точно не тогда, когда уже проглотили. А сразу. Ты меня понял?

— Да, хозяин.

— Вот и славно.

Я поднял с холодного каменного пола моток крепких кожаных ремней, почти не глядя сунул его в руки Зэну, после чего сам подхватил вполне годный, увесистый топорик, который до этого принадлежал одному из псоглавцев. Мой взгляд уже был прикован к старым подпоркам у дальнего штрека, и в голове я лихорадочно прикидывал, с какой стороны лучше подрубить эти брёвна, чтобы несколько сотен тонн камня с гарантией обрушились на головы тем, кто непременно придёт за нами. Рваное Ухо, без всякого сомнения, считал нас своим личным имуществом, сбежавшим со склада. А значит, очень скоро он явится, чтобы вернуть своё добро на место. Я же всегда полагал, что к визиту хозяина следует готовиться заблаговременно.

Особенно если этого самого хозяина очень уж хочется похоронить за плинтусом.

Я с самым дурным расположением духа приблизился к подпоркам. То состояние, когда ты уже решился на необходимый поступок, но ещё не успел в полной мере вообразить, сколько новых неприятностей неминуемо произрастёт из, казалось бы, блестящей и совершенно разумной затеи. Топорик сидел в ладони на удивление ладно, хотя рукоять его, пропитанная старым жиром, чужим потом и ещё не высохшей кровью, оставалась неприятно липкой.

Сам штрек являл собою именно такое зрелище, при виде которого всякий нормальный человек поостерёгся бы не то что рубить опоры, а даже громко кашлять. Потемневшие от времени бревенчатые рамы стояли под разными углами, повторяя изгибы штрека, косые подпорки упирались одними концами в вертикальные крепи у стен, а другими — в балки нависающего свода, и под ними уже успела скопиться мелкая сухая крошка, безошибочно указывающая на медленное, но верное разрушение. Прямо у одной из горизонтальных балок по потолку вилась тонкая, змеящаяся в полутьме трещина, которая уходила в непроглядную темноту, огибая тусклое, больное пятно светящегося мха. От дерева несло застарелой гнилью, от камня — холодной вековой пылью, и всё это вместе, смешиваясь в единый букет, производило чрезвычайно бодрящее впечатление, особенно если принять во внимание мой замысел. А собирались мы попросту сознательно уничтожить последнюю видимую опору, удерживающую над нашими головами сотни тонн горной породы.

Я уже занёс топорик, примериваясь к ближайшей балке и выбрав то место, где древесина казалась наиболее рыхлой и податливой, когда пятка алебарды Неуна с коротким стуком ударила по камню в опасной близости от моей руки. Моё плечо застыло на полпути, а в животе на одно мгновение образовалась пустота, ибо я всем своим существом понял смысл этого предупреждения ещё до того, как заговорил ант.

— Не туда, — произнёс Неун голосом, лишённым каких-либо эмоций.

— Люблю, когда меня останавливают в самый ответственный момент, — процедил я сквозь зубы, с видимой неохотой опуская топорик. — Особенно в тех случаях, когда я вознамерился совершить что-то полезное.

Неун, впрочем, не удостоил мой сарказм даже малейшей реакции. Он шагнул ближе к подпоркам, сперва коснулся плоской своей алебардой одной балки, затем другой, после чего вскинул оружие и с силой ударил его наконечником в свод прямо над моей головой. Первый удар отозвался каменным щелчком, который показался оглушительным в тесной тишине, тогда как второй ушёл внутрь породы глухо и вязко, и даже мне, не имевшиму ни цвергского образования, ни врождённого антового чувства камня, стало очевидно, что внутри этого участка свода уже давно не происходит ничего хорошего.

— Эта держит, — заключил Неун, небрежным жестом указывая на ту самую балку, в которую я только что с таким энтузиазмом собирался всадить топор. — Сломаешь её сейчас — свод рухнет прямо на нас.

Я медленно перевёл взгляд с бревна на потолок, затем снова на бревно, и леденящая мысль о том, что я только что едва не обеспечил себе ускоренное погребение в компании спутников, прошла по спине неприятным холодком. Что ж, хорошо, что у меня появился новый и столь сведущий союзник. И очень, очень плохо, что этим союзником оказался здоровенный принц антов, который хоть и вошёл в мою «Малую стаю», но от этого не сделался ни на гран менее пугающим.

— А куда? — спросил я, прилагая заметные усилия, чтобы голос мой звучал ровно и не выдавал пережитого потрясения.

Неун ткнул алебардой ниже, в боковую подпорку, где древесина уже давно треснула вдоль волокон и густо почернела от пропитавшей её влаги.

— Эту можно ослабить, — пояснил он. — Вторую нужно лишь надрубить, но не ломать до конца. Ремень пропустим через вон ту скобу. Когда преследователь заденет растяжку или в спешке ударит по балке, вся нагрузка сместится в самое слабое место, и свод обвалится в основной штрек.

— А что, если преследователь окажется осторожным? — усомнился я.

— Тогда он потеряет здесь время, — пожал плечами ант.

— А если осторожным окажется сам Рваное Ухо?

— Тогда он пошлёт вперёд другого или вообще откажется от идеи нас преследовать.

Я поморщился. Ответ был неприятен, зато предельно честен. Собакоголовые твари, насколько я успел их изучить, вовсе не были безмозглыми псами на задних лапах, но представляли собой вполне разумную стайную расу с работающей иерархией, в которой сильный всегда посылает вперёд слабого, и не потому, что он злой, а потому, что такова их природа. Если Рваное Ухо решит проверить этот проход, то наша ловушка, весьма вероятно, убьёт не его, а первого же посланного вперёд бедолагу. Впрочем, размышлял я, даже один раздавленный псоглавец — это уже результат, который заставит остальных двигаться куда медленнее. В нашем отчаянном положении подобный расклад тянул на настоящий подарок судьбы, пускай и завёрнутый в окровавленную тряпку.

— Ладно, — заключил я. — Работаем. Только быстро.

Молдра без единого слова немедленно заняла позицию у дальнего прохода. Она встала таким образом, чтобы её копьё не мешало нам возиться у подпорок, но при этом могло за долю секунды лечь ей в руку, если из темноты вдруг надумает вылезти очередной любитель рабского труда и свежего мяса. Через «Малую стаю» я уловил это её смещение раньше, чем успел осознать его. Оно ощущалось как едва заметное, но важное изменение в общем рисунке, словно некто на тёмной шахматной доске передвинул ключевую фигуру, и я вдруг понял, что фланг теперь надёжно прикрыт.

От Неуна же исходило совершенно иное чувство — тяжёлое, очень чуждое и до жути практичное. Я ощущал его присутствие в стае, и от этого мне становилось одновременно и спокойнее, и хуже. Спокойнее, потому что наличие такого союзника рядом действительно повышало наши шансы на выживание. Хуже, потому что рядом со мной теперь стояла сила, которую я хоть и чувствовал, но всё ещё не мог назвать своей.

— Зэн, сюда, — распорядился я, кивнув на боковую подпорку. — Рубишь только там, где покажет Неун, и останавливаешься сразу же после команды.

Зэн молча подошёл, принял у меня из рук топорик и встал у балки, будто всю свою жизнь только и делал, что ждал, когда ему наконец доверят надрубать несущие опоры под угрозой неминуемого обвала. В этой его молчаливой готовности было что-то глубоко неправильное. Тело его работало, руки помнили, как держать инструмент, а вот само решение всё равно оставалось снаружи, потому что рабство, будь оно трижды неладно, умеет въедаться в человека куда глубже, чем клеймо, выжженное железом.

— Фэйа, ремни и пыль, — продолжил я, вытаскивая из общей кучи трофеев моток грубых кожаных полос. — Твоя задача — смотреть, чтобы растяжку не увидели с первого же взгляда.

Фэйя торопливо кивнула, взяла ремень обеими руками и на мгновение застыла, словно ожидая какого-то дополнительного разрешения на само своё существование в этом мире. Я поймал её растерянный взгляд и коротко мотнул головой в сторону пола у подпорок.

— Не жди, пока я сам угадаю, что именно ты увидела. Видишь проблему — говори.

— Поняла, Айв, — ответила она голосом более тихим, чем мне бы того хотелось.

— Ги, — сказал я, поворачиваясь к гоблину.

Тот, разумеется, уже успел сделать полшага в сторону боковой щели, причём с таким невинным видом, будто просто хотел оказаться полезнее ровно в том направлении, где его сложнее всего будет достать рукой.

— Я тебя вижу, — сообщил я ему ледяным тоном.

Ги замер на месте.

— Ги стоит, хозяин.

— Ты стоишь так, чтобы первым нырнуть в спасительный лаз при малейшем намёке на неприятности. Это у тебя, конечно, талант. Природный, крепкий, в своём роде даже трогательный. А теперь переставь свою тушку туда, где я буду постоянно видеть тебя боковым зрением.

— Да, хозяин.

— И помни… Видел, слышал, не знаю. Три категории. Всего три. Для гоблина, я понимаю, это почти академический курс, но ты уж постарайся справиться.

Ги торопливо закивал и поспешно отступил на указанное ему место. Молдра даже не повернула головы, но я буквально кожей почувствовал, что она слышит каждое моё слово и готова немедленно поправить ситуацию копьём, если мой гоблин снова вознамерится стать самостоятельным исследователем подземных маршрутов.

Зэн начал рубить после короткого, едва заметного жеста Неуна. Топорик врезался в потемневшую древесину глухо, без звонкой отдачи свежей щепы, и от подпорки посыпалась серая труха, смешанная с белой древесной пылью, словно из раны хлынула не кровь, а прах. Первый удар прошёл аккуратно, второй проник уже глубже, а третий заставил всю балку едва заметно вздрогнуть, и я, чувствуя, как от напряжения свело собственные зубы, резко поднял руку.

— Стоп.

Зэн остановился мгновенно. Топорик замер в его руке, плечи застыли в напряжении, подбородок чуть опустился к груди, будто он ожидал следующей команды не только телом, но и всем своим выученным, въевшимся в плоть и кровь порядком. Я на секунду задержал на нём взгляд и с усилием проглотил первое резкое слово, которое уже готово было сорваться с языка, потому что передо мной стоял не тупой работник, которому нужно орать в ухо, а человек, которого слишком долго учили, что любое лишнее движение карается.

— Хорошо, — произнёс я уже куда более ровным тоном. — Дальше держишь ремень. Рубить больше ничего не надо.

Он кивнул и без малейших споров перешёл к ремню. Вот так, просто и без затей. Сказал — сделал. Удобно, если ты надзиратель. И омерзительно, если ты пытаешься собрать рядом с собой живых людей, а не послушные инструменты.

Фэйа тем временем присела на корточки у растяжки и осторожно провела пальцами по пыли, и в тот момент, когда я уже собирался натянуть ремень дальше, она тихо кашлянула.

— Говори, — бросил я, не оборачиваясь.

— Его видно, — почти прошептала она, указывая на ремень. — Если кто-то пойдёт с факелом или с хорошим ночным зрением, то сразу заметит. Надо пустить его ниже и присыпать не ровным слоем, а пятнами, чтобы выглядело естественно.

Ремень, который я как раз собирался завести через старую ржавую скобу, лёг на камень слишком уж ровной и тёмной полосой, и даже в слабом, обманчивом свете мха его было видно куда лучше, чем мне бы того хотелось.

Я снова посмотрел на ремень и мысленно выругался, потому что она была совершенно права. Видно. Не так, чтобы это бросалось в глаза первому же слепому идиоту, но вполне достаточно для осторожного псоглавца, а рассчитывать на то, что Рваное Ухо пришлёт вперёд именно слепого идиота, было бы слишком большой роскошью даже для моей нынешней, весьма пошатнувшейся веры в удачу.

— Делай, — сказал я и подвинул ей ремень. — Вот за это тебя и нужно срочно в стаю, а не вот это вот всё, когда я должен сам догадаться, что ты сейчас из вежливости молчишь о какой-то полезной вещи.

Фэйа ничего не ответила на это, но за работу взялась уже увереннее. Она провела ремень ниже, сняла с края ближайшего выступа горсть мелкой каменной крошки и принялась присыпать тёмную кожу так, чтобы пыль легла неровно, с хаотичными просветами, точь-в-точь как после естественной осыпи. Руки у неё всё ещё заметно дрожали, но пальцы работали на редкость точно и аккуратно, и это было важно. Куда важнее, чем любые высокопарные разговоры о смелости. Смелость в нашем положении вообще была весьма сомнительной валютой, зато точные пальцы и острое зрение ценились вполне конкретно.