Англия – это остров. Но лишь став носителем и центром элементарного поворота от твердой суши к открытому морю, лишь унаследовав все высвободившиеся тогда морские энергии, она превратилась в тот остров, который имеют в виду, когда постоянно подчеркивают, что Англия – это остров. И только став островом в новом, прежде неизвестном смысле, она завершила британский захват мировых океанов и победила на тогдашнем первом отрезке планетарной пространственной революции.

Разумеется, Англия – это остров. Но констатация этого географического факта еще мало что говорит. Существует множество островов, политические судьбы которых оказались совершенно различными. Сицилия – тоже остров, как и Ирландия, Куба, Мадагаскар и Япония. Сколь много противоречивых путей всемирно-исторического развития стоит за несколькими этими названиями, каждое из которых именует какой-то остров! В определенном смысле все континенты, даже самые крупные, суть лишь острова, и вся обитаемая суша, как знали уже греки, омывается океаном. Сама Англия, отделившаяся от материка тысячи лет тому назад – вероятно, за восемнадцать тысяч лет до нашей эры, – несмотря на все противоречивые исторические судьбы, в географическом отношении всегда оставалась островом. Она была островом во времена заселения кельтами, и во времена ее римского завоевания Юлием Цезарем, и во времена норманнского завоевания (1066), и во времена Орлеанской девы (1431), когда англичане оккупировали бо́льшую часть Франции.

Жители Англии ощущали безопасность своего островного положения. Средневековье оставило нам красивые строфы и куплеты, в которых Англия воспевается как за́мок, окруженный морем словно рвом. Самым знаменитым и прекрасным выражением этого островного самоощущения стали строки Шекспира:

Понятно, почему англичане так часто цитируют эти стихи и почему в особенности выражение «дивный алмаз в серебряной оправе океана» стало крылатым.

Но подобные выражения английского островного сознания свойственны старому острову. Остров еще воспринимается как омываемая, отколовшаяся от материка часть суши. Островное сознание по-прежнему вполне сухопутное, наземное и территориальное. Иногда островное ощущение даже проявляется как особо выраженное территориальное чувство земли. Было бы ошибкой считать любого островитянина и даже любого нынешнего англичанина прирожденным вспенивателем моря. Мы уже видели, что значило превращение народа овцеводов в детей моря в шестнадцатом столетии. Это было фундаментальное изменение политико-исторической сущности самого острова. Оно состояло в том, что на землю теперь смотрели только с моря, а остров из отколовшейся части материка превратился в часть моря, в корабль или, еще точнее, – в рыбу.

Последовательно исходящий из моря, всецело морской взгляд на твердую сушу малопонятен наблюдающему с земли. Совершенно очевидно, что наш обыденный язык образует свои обозначения с точки зрения суши. В этом мы убедились уже в начале нашего рассмотрения. Картину, которую мы составили себе о планете, мы называем просто картиной земли и забываем, что можно создать и ее морскую картину. Говоря о море, мы говорим о морских путях, хотя здесь нет никаких дорог, как на суше, а есть только линии сообщения. Мы воображаем себе, что корабль в открытом море – это кусок суши, который плывет по морю, что это «плавающая часть государственной территории», как говорится в сфере международного права. Военный корабль кажется нам плавучей крепостью, а остров вроде Англии – за́мком, окруженным водой, словно рвом. Для морских людей всё это – полная ложь, выдумки сухопутных крыс. Корабль настолько же плавучий кусок суши, насколько рыба – водоплавающая собака. И наоборот, для морского взгляда твердая суша – всего лишь побережье, пляж, за которым начинаются «внутренние земли». С точки зрения морских просторов и морской экзистенции даже вся суша может оказаться чем-то, что просто выброшено морем, морским отбросом. Удивительным на наш взгляд, но типичным с точки зрения моря примером такого взгляда является высказывание Эдмунда Бёрке, заметившего: «Испания есть не что иное, как кит, выброшенный на берег Европы».

Поэтому все существенные отношения с остальным миром, особенно с государствами европейского материка, должны были измениться, когда Англия перешла к чисто морской экзистенции. Отныне все меры и пропорции английской политики стали несравнимы и несовместимы с политикой всех остальных европейских стран. Англия стала владычицей морей и на морском владычестве над всем земным шаром построила рассеянную по всему свету мировую британскую империю. Английский мир мыслил базами и линиями сообщения. То, что было для других народов почвой и родиной, он считал всего лишь внутренними землями. Слово «континентальный» обрело дополнительное значение отсталости, а соответствующее население получило название «backward people». Однако сам остров, превратившийся в метрополию мировой империи, основанной на чисто морской экзистенции, тем самым лишился корней и связи с сушей. Он может, словно корабль или рыба, уплыть в другие части света, потому что стал лишь подвижным центром мировой империи, рассеянной по всем континентам и не привязанной к ним. Дизраэли – ведущий политический деятель Англии времен королевы Виктории – в связи с Индией говорил, что Британская империя – скорее азиатская, чем европейская держава. Он же в 1876 году соединил титул королевы Англии с титулом императрицы Индии. Этим было подчеркнуто, что британская мировая держава обрела характер империи благодаря Индии. Еще в 1847 году тот же Дизраэли в своем романе «Танкред» высказал предложение, что английской королеве следует переехать в Индию. «Королеве стоит собрать большой флот и переехать вместе со всем двором и правящим слоем, перенеся столицу империи из Лондона в Дели. Там она найдет колоссальную, развитую империю, первоклассную армию и огромные доходы».

Дизраэли был Абрабанелем (см. выше, с. 15) девятнадцатого столетия. Кое-что из того, что он говорил о расах как ключе к мировой истории, а также об иудаизме и христианстве, энергично распространялось неиудеями и нехристианами. Стало быть, высказывая подобные предложения, он понимал, о чем говорит. Он чувствовал, что остров больше не являлся частью Европы. Отныне судьба острова не была непременно связана с судьбами Европы. Будучи метрополией мировой морской империи, он мог сняться и сменить место. Он стал кораблем, который может поднять якорь, а затем бросить его в другой части света. Великая рыба, Левиафан, теперь могла начать движение и отправиться на поиски иных океанов.