После битвы при Ватерлоо, когда двадцатилетняя война закончилась поражением Наполеона, началась эпоха полного и неоспоримого морского владычества Англии. Она длилась весь девятнадцатый век. К середине столетия – после Крымской войны и завершившего ее Парижского конгресса 1856 года – оно достигло своего пика. Эпоха свободной торговли также была эпохой свободного развития промышленного и экономического превосходства Англии. Свободное море и свободный мировой рынок соединились в представлении о свободе, носителем и защитником которого могла быть только Англия. Тогда же своего пика достигло восхищение Англией как образцом, которому подражали во всем мире.

Внутреннее изменение затронуло элементарную сущность великого Левиафана. В те времена этого, конечно, еще не заметили. Как раз наоборот. Вследствие начавшегося теперь удивительного подъема мировой экономики позитивистская, ослепленная быстро растущим богатством эпоха верила, что богатство будет и дальше увеличиваться и выльется в тысячелетний рай на земле. Однако изменение, затронувшее сущность Левиафана, было именно следствием промышленной революции. Она началась с изобретением машин в Англии в восемнадцатом веке. Первая коксовая доменная печь (1735), первая литая сталь (1740), паровая машина (1768), прядильная машина (1770), механический ткацкий станок (1786) – сплошь английские изобретения, и на этих немногих примерах можно убедиться, насколько большим был промышленный отрыв Англии от всех других народов. Вслед за этим в девятнадцатом веке появляются пароход и железная дорога. И здесь тоже Англия опережала всех. Великая морская держава одновременно стала великой машинной державой. Теперь ее мировое господство казалось окончательным.

Выше мы уже видели, насколько большой шаг в развитии морского дела был сделан за те несколько лет, что прошли с морского сражения на галерах при Лепанто (1571) до уничтожения испанской Армады в Ла-Манше (1588). Столь же большой шаг отделяет Крымскую войну, которую Англия, Франция и Сардиния вели против России в 1854–1856 годах, от Гражданской войны в Америке 1861–1863 годов, в ходе которой промышленные северные штаты одержали победу над аграрными южными штатами. Крымская война велась еще с помощью парусников, а Гражданская война – уже с помощью бронированных кораблей на паровой тяге. Так началась эпоха современных промышленных и экономических войн. Впрочем, и здесь Англия лидировала, сохраняя свой большой отрыв почти до конца девятнадцатого столетия. Но одновременно этот шаг вперед ознаменовал новую стадию отношения между стихиями суши и моря.

Ведь теперь Левиафан из огромной рыбы превратился в машину. В действительности это было сущностное превращение необычайного рода. Машина поменяла отношение человека к морю. Дерзкий тип людей, прежде воплощавший величие морской державы, утратил былое значение. Храбрые подвиги моряков парусных судов, высокое искусство навигации, жесткая дисциплина и отбор людей определенного типа – всё это померкло на фоне надежности современного технизированного морского сообщения. Море не утратило своей человекообразующей силы. Но действие того мощного импульса, который превратил народ овцеводов в пиратов, затухало и постепенно прекратилось. Теперь человеческая экзистенция была отделена от морской стихии механическим аппаратом. Морское господство, основанное на машинной промышленности, очевидно, является чем-то иным, нежели власть над морем, которую ежедневно отстаивали в труднейшей непосредственной борьбе со стихией. Парусный корабль, требующий только мускульной силы человека, и корабль, движимый паровыми колесами, представляют уже два разных отношения со стихией моря. Промышленная революция превратила рожденных морской стихией детей моря в создающий и обслуживающий машины персонал. Это изменение почувствовали все. Одни оплакивали конец прежней, героической эпохи и утешались романтикой историй о морских разбойниках. Другие с ликованием встретили технический прогресс и бросились в утопию рая, сконструированного человеком. Здесь мы со всей объективностью констатируем, что чисто морская экзистенция, загадка британской мировой державы, была затронута в своем сущностном ядре. Но люди девятнадцатого столетия этого не заметили. Ведь рыба ли, машина ли – в любом случае Левиафан становился всё сильнее и могущественнее, и его царству не было видно конца.