По отношению к аборигенам вновь открытых земель христианские захватчики не формировали единого фронта, потому что не встретили единого боеспособного противника. Тем ожесточеннее была набиравшая обороты и всё сильнее влиявшая на ход истории религиозная война между захватывавшими земли христианскими народами Европы – мировая борьба католицизма и протестантизма. Учитывая это, а также фронты, на которых она разворачивалась, война эта выглядит религиозной, и она в самом деле была в том числе религиозной. Но этим еще не всё сказано. В подлинном свете она полностью предстанет, только если мы и здесь не будем упускать из виду противоположность стихий и начавшееся тогда отделение мира открытого моря от мира твердой суши.

Некоторые из фигур этой великой религиозной борьбы были выведены на сцену выдающимися поэтами. Испанский король Филипп II и его соперница, английская королева Елизавета, стали излюбленным героями драматургов. Оба монарха фигурируют в трагедиях Шиллера; обоих часто противопоставляли в пределах одной и той же театральной пьесы. Благодаря этому появились прекрасные и эффектные сцены. Но глубочайшие противоречия, подлинные ситуации враг – друг, а также далее несводимые элементарные силы и противоположности таким способом показать невозможно. В Германии той поры не было столь же достойных сцены героев. В весьма непримечательный для Германии период с 1550 по 1618 год лишь один немец стал героем выдающейся трагедии: император Рудольф II. Ты вряд ли будешь часто о нем слышать, и сомнительно, что в исторической памяти немецкого народа воспоминания о нем сохранятся надолго. И всё-таки его имя входит в этот круг, а великий немецкий драматург Франц Грильпарцер по праву делает его центральным действующим лицом своей трагедии «Братоубийственная распря в доме Габсбургов». Однако проблематика и величие произведения Грильпарцера, как и его героя, заключается именно в том, что Рудольф II является не деятельным героем, а тем, кто замедляет и сдерживает. В нем было что-то от «катехона» – это понятие мы уже упоминали в другой связи. Но что еще мог сделать Рудольф, учитывая положение Германии в те времена? Весьма важным было уже то, что он признавал: война на фронтах за пределами Германии ее не касается; его достижением было уже то, что он в самом деле десятилетиями сдерживал и оттягивал начало Тридцатилетней войны.

Своеобразие тогдашнего положения Германии состояло в том, что в этой религиозной войне Германия не только не делала, но и не могла сделать выбор. Разумеется, противоположность католицизма и протестантизма она несла внутри себя, но эта внутригерманская противоположность была совсем иной, нежели всемирная противоположность католицизма и протестантизма в борьбе за новые земли. Да, Германия была родиной Лютера, с нее началась Реформация. Но борьба захватывающих мир держав давно переросла исходную противоположность католицизма и протестантизма и, оставив далеко позади внутригерманские вопросы, достигла гораздо более глубокой и точной противоположности иезуитизма и кальвинизма. В этом отныне состояло основополагающее для мировой политики различие друг – враг.

Лютеранские князья и сословия Германии, и прежде всего первый протестантский князь империи – курфюрст Саксонии, пытались сохранять верность даже католическому императору. И когда по инициативе кальвинистов возник военный союз немецких евангелических сословий, так называемая Уния, а католические сословия сформировали противоположный фронт, так называемую Лигу, лютеранский курфюрст Саксонии не знал, к кому из них себя относить. Даже в 1612 году велись переговоры о его присоединении к католической Лиге. Ненависть лютеран к кальвинистам была ничуть не меньше их ненависти к папистам и ничуть не меньше, чем ненависть католиков к кальвинистам. Это объясняется не только тем, что на практике лютеране чаще руководствовались принципом подчинения начальству, чем гораздо более активные кальвинисты. Главная причина в том, что в те времена Германия была оттеснена от европейского захвата земель в Новом Свете и втянута в мировое противостояние западноевропейских держав, занятых захватом земель. В то же время продвижение турок создавало ей угрозу на юго-востоке. Иезуиты и кальвинисты из Испании, Голландии и Англии ставили Германию перед альтернативами, которые были совершенно чужды внутригерманскому развитию. Неиезуитские католические и некальвинистские лютеранские князья и сословия Германии пытались держаться в стороне от внутренне чуждой им распри. Но для этого им нужны были огромная сила и решимость. Не располагая таковыми, они оказались в положении, метко названном «нейтрально-пассивным». Вследствие этого Германия стала полем битвы во внутренне чуждой ей заокеанской войне за земли, хотя сама она в захвате земель участия не принимала. Кальвинизм стал воинственной новой религией; прорыв к стихии моря воспользовался им как соразмерной себе верой. Он стал верой французских гугенотов, голландских борцов за свободу и английских пуритан. Он был также религиозным убеждением «великого курфюрста» Бранденбурга – одного из немногих немецких князей, понимавших значение морской мощи и колоний. Внутриконтинентальные кальвинистские общины в Швейцарии, Венгрии и других странах с точки зрения мировой политики не играли никакой роли, если не находились под влиянием данных морских энергий.

Всех некальвинистов отпугивала кальвинистская вера, и прежде всего суровая вера в избранность человека от вечности, в «предопределение». Однако с мировой точки зрения вера в предопределение – всего лишь предельно обостренное осознание принадлежности иному – не прогнившему и не обреченному на гибель – миру. Выражаясь языком современной социологии, вера в предопределение – это наивысшая степень самосознания элиты, уверенной в собственном ранге, как и в том, что настал ее исторический час. Говоря проще и по-человечески: это уверенность в том, что ты спасен, а спасение вопреки любым понятиям – это решающий смысл всей мировой истории. С этой уверенностью нидерландские гёзы пели свою прекрасную песню: «Земля станет морем, но станет свободной».

Когда в шестнадцатом столетии всколыхнулись стихийные энергии моря, их успех был столь велик, что они быстро проникли в сферу мировой политической истории. В этот момент они должны были войти и в духовный язык своего времени. Они не могли оставаться просто китобоями, мореходами и вспенивателями моря. Они должны были искать себе духовного союзника, самого отважного и радикального союзника – того, который по-настоящему отринул образы прежних времен. И на эту роль не подходило немецкое лютеранство той поры. Оно скорее вписывалось в тенденцию к территориальности и всеобщему уходу на сушу. В любом случае в Германии конец Ганзейского союза и немецкого господства над Балтийским морем столь же явно пришлись на эпоху Лютера, как рост морского господства Голландии и жестокая решимость Кромвеля – на кальвинистскую эпоху. Мы, правда, еще не до конца это осознали. Большинство исторических исследований до сих пор придерживаются сухопутной точки зрения. Их взгляд всегда обращен только на твердую сушу и на государственное – а в Германии даже исключительно территориально-государственное – развитие, к тому же мелкогосударственное и мелкопространственное. Но стоит нам обратить взор к морю, и мы тотчас замечаем встречу или, если можно так выразиться, всемирно-историческое братство кальвинизма с высвобождающимися морскими энергиями Европы. Даже религиозные фронты и теологические боевые лозунги этой эпохи несут в своей сердцевине противоположность элементарных сил, которые перенесли всемирно-историческую экзистенцию с твердой суши на море.