Но не только осведомленность зрителей является существенным фактором театра, и не только на соблюдение языковых правил и правил игры обращает внимание публика, но и сам театр – по существу игра. Театральная постановка разыграется не только в момент исполнения; как пьеса, она также есть игра в самой себе. Шекспировские пьесы, в частности, являются подлинной театральной игрой [Theater-Spiel], игрой радости [Lustspiel] или игрой скорби [Trauerspiel][58]. Игра имеет свою собственную область и создает свое собственное пространство, внутри которого царит значительная свобода как от литературного материала, так и от ситуации создания пьесы. Таким образом, возникают собственные пространство и время игры. Это позволяет создать фикцию замкнутого, внешне завершенного, чистого процесса-в-себе-самом. Вот почему шекспировские постановки можно без задней мысли превращать в чистую игру, лишенную какого-либо исторического, философского или аллегорического подтекста.

Это же относится и к трагедии «Гамлет». В «Гамлете» также большая часть сценического действа и большинство сцен – это чисто игровые сцены. Еще Отто Людвиг в своих «Драматических исследованиях» обратил внимание и справедливо подчеркнул это[59].

Так что я никому не запрещаю думать о Якове, когда он видит Гамлета на сцене. Я также не хочу сравнивать шекспировского Гамлета с историческим Яковом или наоборот. Было бы глупостью отвлекаться от игры на исторические реминисценции, имея перед глазами хорошо поставленного и хорошо исполненного «Гамлета». Но мы должны различать пьесу скорби [Trauerspiel] и трагедию [Tragödie][60]. К сожалению, мы привыкли просто переводить слово Трагедия немецким словом Trauerspiel, тем самым размывая границу между ними. Шекспировские драмы, которые заканчиваются смертью героя, в самом деле, называются tragedies, также и театральная пьеса «Гамлет» озаглавлена как tragical history (трагическая история) или tragedy (трагедия).

Тем не менее необходимо различать и разделять пьесу скорби и трагедию, чтобы специфическое качество трагического не было утрачено и не исчезла серьезность настоящего трагизма. Сегодня существует обширная философия и даже теология игры. Но всегда было и подлинное благочестие, воспринимающее самое себя и свое земное бытие [Dasein] в зависимости от Бога – как Божию игру, согласно евангелическому песнопению:

Лютер, ссылаясь на каббалистов, говорил об игре, в которую Бог играет с Левиафаном по нескольку часов в день[62]. Лютеранский теолог Карл Киндт объявил шекспировскую драму «Виттенбергской пьесой» и сделал Гамлета «Божьим игроком»[63]. Теологи обеих конфессий цитируют библейские стихи 30–31 главы 8 Притч Соломоновых[64], которые в переводе Лютера звучат так: «Когда Он заложил основы вещей, я был мастером у Него и радовался ежедневно и играл пред ним всё время; и играл на земле Его». В Вульгате сказано: ludens in orbe terrarum[65].

Здесь мы не можем толковать это темное место и не хотим обсуждать отношение церковной литургии с ее жертвой к такому глубокомысленному понятию игры. Во всяком случае, шекспировская драма уж точно не имеет ничего общего с церковной литургией. Она не церковна по своему характеру и не стоит как классический французский театр в рамках, определенных суверенитетом государства. Мысль о том, что Бог играет с нами, может равно вознести нас в оптимистической теодицее и низвергнуть в бездну отчаянной иронии или бездонного агностицизма. Так что давайте сразу отбросим ее.

В остальном слово игра [Spiel] – особенно в немецком языке – открывает бесконечное множество аспектов и противоположных возможностей употребления. Человек, водящий смычком по струнам скрипки, или дующий во флейту, или бьющий в барабан по нотам написанной или напечатанной партитуры, называет всё, что он делает, будучи таким образом привязанным к своим нотам, одним словом: играть. Тот, кто толкает мяч или бьет по нему по определенным правилам, тоже играет. Маленькие дети и шустрые котята играют особенно интенсивно, причем прелесть их игры в том-то и заключается, что они играют не по установленным правилам, но совершенно свободно. Так что всё возможное и диаметрально противоположное, от владычества всемогущего и всеведущего Бога до шалостей неразумных существ, можно подвести под понятие игры.

В противовес подобным разрешениям мы придерживаемся того мнения, что – по крайней мере для нас, простолюдинов – в игре заключается принципиальное отрицание серьезного положения дел [Ernstfall][66]. Трагизм заканчивается там, где начинается игра, даже если эта игра – игра ради слез, скорбная игра для скорбящих зрителей и серьезная пьеса скорби. Меньше всего мы можем игнорировать в шекспировских пьесах скорби, игровой характер которых проявляется и в так называемых трагедиях, неиграбельность трагического [Unverspielbarkeit des Tragischen].