Каково же вознаграждение за наши усилия по решению проблемы Гамлета?

1. Первое – это разумное понимание, объясняющее невероятную избыточность предыдущих интерпретаций Гамлета. Загадка не может быть объяснена ни содержанием самой пьесы, ни внутренними отношениями процесса-в-себе. Но она также не может быть перенесена на субъективность поэта, поскольку извне в пьесу проникает объективная историческая действительность. В связи с этим пониманием не утратили смысла многочисленные, более двухсот лет предпринимавшиеся толкования. В неисчерпаемом изобилии все новых толкований и возможностей интерпретации как раз-таки проявляется мифическое качество фигуры Гамлета. Однако, вероятно, можно сказать, что сегодня было бы бессмысленным продолжать толкования в психологическом стиле. Психоаналитические интерпретации с комплексами отца и матери были последним актом и одновременно предсмертной агонией чисто психологической стадии в толковании Гамлета.

2. Мы отличаем простые намеки от достоверных отражений исторической действительности (Эссекс) и от реальных вторжений. Если в табу королевы и в отклонении типажа мстителя мы опознаем и признаем настоящее вторжение в пьесу исторической действительности, то мы можем оставить и то, и другое как есть в неприкрытом виде. Тогда откроется путь для беспристрастной игры. Можно сыграть Гамлета чисто театрально, как это в 1952 году сделал Жан-Луи Барро. Но только тень объективной реальности должна оставаться на виду. В противном случае пьеса, в особенности ее концовка с перепутанными рапирами, отравленным вином и множеством смертей, оказывается так называемой грубоватой «трагедией судьбы» [Schicksalstragödie], и тогда пьесе грозит опасность превратиться в моритат, приправленный остроумными размышлениями. В конце концов, даже безобидная игра дает лучшее и внутренне более свободное представление, чем продолжение попыток напичкать оба упомянутых вторжения философскими и психологическими экскурсами.

3. Как только мы преуспеем на пути к беспристрастному театральному исполнению, все историцистские, равно как и все анти-историцистские недоразумения будут преодолены. Одно такое недоразумение мы уже отвергли. Было бы глупо играть Гамлета в маске Якова I. Это было бы либо историческим паноптикумом и мейнингенщиной[83], либо же попыткой переливания крови призраку – своего рода вампиризацией. Ни один архив, ни один музей и ни одна антикварная лавка не смогут вызвать к жизни миф в его собственной подлинности. В этом-то как раз и состоит величие Шекспира, что в наличном хаосе своего времени и стремительно устаревающем хламе ежедневной хроники и репортажей он распознавал и уважал трагическую суть.

Но и умышленная модернизация как реакция, направленная против историзма, бьет мимо цели. Это и понятно, если принять во внимание гротескные недоразумения историзма и уяснить, какие чудовищные заблуждения связаны со словом «история». Там, где история воспринимается только как нечто прошедшее и сбывшееся, а не как настоящее и действительное, имеет смысл протест против антикварного костюма и Гамлета следует играть во фраке. Но это всего лишь полемическая реакция, остающаяся привязанной к своему врагу. Итог ее – не более чем мгновенный эффект и как следствие – быстрое саморазрушение. От Гамлета во фраке до оффенбаховщины[84] всего один шаг.

4. Последний и высший приз, к которому устремлены мои честолюбивые хлопоты о проблеме Гамлета, должен быть, по крайней мере, намеком обозначен здесь в заключение. Он состоит в том, что, проводя различие между трагедией и пьесой скорби, мы распознаём незыблемое ядро неповторимой исторической действительности, превосходящей любой субъективный замысел, и постигаем ее возвышение до уровня мифа.

Общеизвестно, что европейский дух демистифицируется и демифологизируется со времен эпохи Возрождения. Тем не менее европейская литература создала три великих символических фигуры: Дон Кихота, Гамлета и Фауста. Из них по крайней мере один, Гамлет, уже стал мифом. Все трое, как ни странно, являются книгочеями и в этом смысле, если можно так выразиться, интеллектуалами. Все трое сбиты с пути своим собственным духом [Geist]. Теперь давайте обратим внимание на их происхождение и исток. Дон Кихот – испанец и чистокровный католик; Фауст – немец и протестант; Гамлет стоит между ними – посреди раскола, определившего судьбу Европы.

Мне кажется, это последний и важнейший аспект гамлетовской темы. В стихотворении Фердинанда Фрейлиграта «Германия – это Гамлет» и его аллюзии к Виттенбергу всё еще можно уловить намек на эту связь. Тем самым открывается горизонт, в котором, кажется, имеет смысл напомнить про источник глубочайшего трагизма – историческую действительность Марии Стюарт и ее сына Якова I. Для нас Мария Стюарт – всё еще нечто иное и большее, чем Гекуба. Судьба Атридов не так уж близка нам, в отличие от судьбы несчастных Стюартов. Этот королевский род был разъят внутри судьбы европейского религиозного раскола. В его истории зародилось семя трагического мифа о Гамлете.