Я быстро осмотрел кабинет. Картина была так себе: аптечка валялась на столе, мокрые салфетки на полу, кружки пока без чая, и стул чуть сдвинут после нашего маленького водного мероприятия. На полу растеклась небольшая лужа. Для того чтобы сюда вошли уважаемые родители — вид так себе.

Я убрал мокрые салфетки в пакет, пакет сунул в корзину. Аптечку закрыл и поставил на край тумбы, так чтобы она была рядом, но не торчала в центре стола как вещественное доказательство. Протёр стол, потом взял чистую салфетку и вытер капли на полу.

— Стул сюда, — сказал я и показал Добрыне место сбоку от стола. — Сядешь так, чтобы видеть мать с тёткой, Таню и меня.

Пацан охотно пересел. Напряжённый, мокроватый, пластырь на скуле тоже никуда не делся, но теперь Добрыня по-настоящему успокоился. Телефон я положил рядом с ним экраном вниз.

Я налил чай в две чистые кружки для женщин. Печенье раскрыл. Стол быстро принимал вполне человеческий вид.

— Так, Добрыня, не сиди — волосы назад причеши, улыбаемся.

Он провёл ладонью по мокрым волосам. Вид стал чуточку приличнее. Не идеально, конечно. Если бы мне дали ещё десять минут, фен и нормальное зеркало, я бы сделал ещё лучше. Но и так сойдёт.

В это время Танечка встречала гостей. Я подошёл к столу, отодвинул занавеску и увидел ее у ворот нашего КПП. В этот момент на территорию лагеря как раз зашли мать и тётя Добрыни.

Обе были из той породы женщин, которые даже по лагерным коврам шли так, будто это ковровая дорожка на закрытом показе.

Одна — высокая, сухая, точёная, с идеальной укладкой, в светлом брючном костюме, который стоил, вероятно, как половина моего будущего списка для секции. На запястье блеснули часы, на плече сидела маленькая дорогая сумка.

Вторая шла рядом, и вот она была другой. Мягче лицом, теплее взглядом, хотя одета ничуть не проще. Платье, каблуки, украшения. В девяностые о таких сказали бы так: у барышень жизнь удалась, и они об этом помнят каждую минуту. Что-то подсказывало, что первая — это мать пацана, а вторая — тетя.

— Добрыня, полная боевая готовность, у нас минута до прихода твоих родственников, — предупредил я пацана, одёргивая занавеску обратно.

Я ещё раз оглядел стол. Тут, конечно, тебе не Куршевель, чёрной икры нет, но вполне себе уютненько.

— Где мой сын? — послышалось отдалённо из-за двери.

— Он в кабинете. После небольшого инцидента… Роман Михайлович сейчас с ним.

— Инцидента? — мне показалось, что голос матери стал холоднее.

Я почти видел, как Танечка мысленно кусает себя за язык. Каблуки в коридоре застучали ровно и зло.

Я выпрямился и бросил последний взгляд на Добрыню.

— Держишь оборону?

Пацан в ответ показал большой палец.

Дверь открылась.

В кабинет вошли барышни.

И вот тут случилась маленькая странность.

— Знакомьтесь, это мама и тетя Добрыни, — начала Танечка, кивая на женщин, но ее никто не слушал.

Мать, а она оказалась «первой», той самой высокой, сразу посмотрела на Добрыню, как начальник комиссии смотрит на объект проверки. А тётя сначала посмотрела на меня. Губы у неё дрогнули в улыбке, глаза чуть сузились… Я внутренне насторожился. В нынешнем теле у меня, похоже, имелась биография, о которой мне никто отчёта не сдавал. Очень неудобная штука — чужая жизнь. Особенно когда в неё входят красивые женщины и смотрят так, будто ты им что-то должен.

За ними буквально просочилась Танечка, бледная и собранная. Танечка первым делом посмотрела на Добрыню и замерла на полсекунды. Он сидел ровнее, чем она ожидала. Лицо мокроватое, пластырь на скуле, губа припухшая, но взгляд уже куда более осознанный, чем раньше. Танечка перевела взгляд на стол и вздрогнула от неожиданности, увидев там небольшую, но всё-таки поляну для наших гостей.

Я поднялся.

— Добрый день. Роман Михайлович.

Мать даже не задержала на мне взгляд как на главном предмете комнаты. Сначала сын. Она шагнула к Добрыне, но я чуть сместился, оставляя ей дорогу и одновременно не давая всей комнате превратиться в допрос у стены. Тётя остановилась у стула. Я подал ей руку, чтобы она удобнее прошла, потом подвинул стул.

Тётя приподняла бровь, явно польщённая. Ладонь у неё оказалась прохладной, ухоженной, с тонким кольцом на пальце. Она не сразу убрала руку. На долю секунды задержала мои пальцы в своих, будто проверяла реакцию. Потом, проходя к стулу, легко ущипнула меня за запястье. Почти незаметно.

Я только посмотрел на неё внимательнее. Тётя в ответ улыбнулась уголком губ и, перед тем как сесть, чуть наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Галантный стал, Рома. Даже непривычно.

Сказала так, чтобы мать не услышала. Или чтобы сделала вид, будто не услышала.

Я улыбнулся дежурно, но внутри отметил: приехали. Женщина называла меня так, будто имела на это полное право. А я понятия не имел, где, когда и чем прежний Роман Михайлович успел ей запомниться.

Мать всё это заметила краем глаза, но сейчас ей было не до тётиных впечатлений. Танечка стояла ближе к двери, не зная, что делать, и полностью отдавая инициативу в мои руки. Я показал ей взглядом: молчи пока. Она поняла и практически прилипла спиной к стене.

— Чай? — спросил я.

Мать посмотрела на меня, как мне показалось, с некой брезгливостью.

— Я приехала не чай пить.

— А я настаиваю, — я улыбнулся.

Протянул руку, приглашая её сесть к столу. Танечка посмотрела на меня с каким-то благоговейным ужасом. Она явно думала: он что, правда сейчас шутит с этой женщиной? Правда, Таня. Потому что это как минимум лучше, чем оправдываться и дрожать.

Мать чуть растерялась, но приняла руку и села к столу. Спину держала прямо, сумку положила рядом, но телефон оставила в руке.

Добрыня смотрел на свою маму, и пальцы уже снова начали искать край футболки.

— Мне сказали, что у тебя случился инцидент, сынок? — мягко спросила она, обращаясь к Добрыне.

Звучало действительно мягко, вот только от такой мягкости в венах стыла кровь. Я тотчас увидел реакцию Танечки, которой уже было недостаточно сжиматься в стену, теперь ей захотелось провалиться сквозь пол.

— Я надеюсь, что это никак не отразилось на коррекции речевого аппарата? — спросила мать пацана.

— Дело в том, что сегодня произошла… — Танечка уже заготовила оправдательную речь.

Но я перебил её, чтобы она не успела разогнаться.

— Сегодня был стрессовый эпизод. Физически никаких серьёзных повреждений. Эмоциональный откат был, но сейчас мы его стабилизировали.

— А что произошло?

— Добрыня поскользнулся, упал, — я кивнул на его щёку и разбитую губу. — Но на коррекции речевого аппарата это никак не сказалось.

У Танечки сзади глаза сделались размером с блюдце. Я продолжил раньше, чем Танечка снова успела открыть рот.

— Татьяна вела основную работу. И вела хорошо. Поэтому сейчас вообще есть результат, который можно показать.

Таня замахала руками, показывая мне «стоп». Девчонка-то совершенно ничего не знала о том, что произошло за время её отсутствия. Вот и переживала так, что аж давление поднялось.

Тётя всё это время смотрела на меня с интересом. Она ловила каждое моё движение, каждую интонацию, и иногда в её глазах мелькало что-то слишком личное для первой встречи.

Я поймал её взгляд и подмигнул. Проверил, так сказать, боем. Она не смутилась. Наоборот, улыбнулась шире.

— Я хочу услышать сына, — сказала мать так, будто Добрыни не было рядом в комнате. — Продемонстрируйте динамику.

— Разумеется, — улыбнулся я, повернулся к Тане, показывая, что настало время ей включаться. — Прошу, покажите…

— Линда Сергеевна, — представилась мать.

— Да, покажите Линде Сергеевне динамику коррекции речевого аппарата.

Танечка почти перестала дышать. Взгляды и тёти, и матери устремились на Добрыню. Тётя смотрела на Добрыню мягче, но очень внимательно. Мать же смотрела так, будто одним взглядом снимала с сына скальп. Добрыня встретился с ней взглядом и весь поёжился. В его глазах мелькнул страх — он боялся, что мать что-то может не устроить и пацан не оправдает возложенные на него ожидания. Я стоял сбоку так, чтобы он видел меня краем глаза.

Со стороны всё выглядело так, будто перед матерью сидел не её сын, а, прости господи, что скажешь — проект. Скорее всего, формат здесь был следующий: мать родила сына и уже на следующий день отдала его бабушкам, няням, тёте, вполне может быть. А сама продолжала крутить и гулять за отцовские деньги. Лишь изредка проявляя внимание к собственному ребёнку и, что называется, спрашивая за результат. Скорее всего, спрашивая требовательно. Поэтому Добрыня и чувствовал себя не в своей тарелке. Таня, которая наверняка встречалась с Линдой не в первый раз, тоже никак не могла собраться и лихорадочно соображала, как начать. Но Линда заговорила первая.

— Добрыня, как ты себя чувствуешь?

Добрыня вдохнул. Тётя чуть наклонила голову. Я держал руку у кружки и молчал.

Мальчишка посмотрел на мать, а Таня уже приготовилась падать в обморок.

Но не успела — Добрыня наконец начал говорить.

— Нормально, мам. Со мной всё х-хорошо.

Слова прозвучали практически без запинки. Конечно, у него всё-таки дрогнул голос, но в целом фраза вышла ровно. Коротко, внятно и без того страшного провала, который я видел десять минут назад, когда он не мог выговорить ни одного слова. Да, небольшое заикание случилось, но и волшебства в жизни всё-таки не существовало.

Но этого хватило, чтобы Танечка застыла как вкопанная. Конечно же, для неё это был полнейший шок. Она уже мысленно подписала себе смертный приговор, вкушая провал динамики коррекции речевого аппарата пацана или как там это правильно называется.

Теперь Танечка смотрела на Добрыню так, будто хотела одновременно заплакать, перекреститься и проверить, не подменили ли пацана, пока она ходила встречать мать.

Мать тоже не ответила сразу. Она уже приготовилась разносить лагерь на куски за отсутствие динамики. Но вдруг получила сына, который сидел мокрый, с пластырем на скуле, но чётко говорящий. Линде пришлось перестраиваться на ходу, и это было видно по глазам женщины.

Добрыня тоже почувствовал себя увереннее. У него получилось — и этот успех окрылил пацана.

Танечка выдохнула с облегчением. Только что она находилась на грани служебной казни, а тут наступило полноценное помилование.

— Ты упал, сын? — всё ещё с некоторым недоверием во взгляде спросила мать.

— Да, Линда Сергеевна, я неудачно о-оступился, — подтвердил Добрыня мои слова.

Я же про себя отметил любопытную деталь — сын прямо как в каком-нибудь девятнадцатом веке обращался к матери по имени-отчеству. Строгие правила, видимо, были в семье у пацана.

— Ясно, — заключила Линда. — Результат и правда есть.

Она посмотрела на Танечку.

— Это ваша методика?

Танечка открыла рот. И застряла. Честная женщина, блин. Сказать «да» — значило соврать. На её лице за секунду прошёл целый маленький педсовет с плохим финалом.

Я ответил за неё:

— Методика разработана полностью от и до нашей уважаемой Татьяной.

Танечка благодарно посмотрела на меня.

— Так, — я тотчас переключил их внимание на себя и показал на стол, где остывал чай. — Дамы, приглашаю вас присоединиться к чаепитию.

Тётя покосилась на Линду, судя по всему, это была младшая сестра, которая ожидала одобрения старшей. Мать взглянула на экран телефона и медленно покачала головой.

— Спасибо за столь щедрое предложение, — она скосила взгляд на мой стол. — Но у меня через час назначена деловая встреча. Может быть, в следующий раз получится.

С этими словами она встала из-за стола, даже не посмотрев на Добрыню, как будто это был не её сын. Развернулась и, не прощаясь, двинулась к выходу.

Тётя тоже встала. На Добрыню она посмотрела мягче, чем мать, подошла и взъерошила ему волосы.

— Молодец, — сказала она тихо. — Видишь, можешь.

Потом обернулась ко мне, подошла ближе и легко коснулась пальцами моего локтя.

— До встречи, Роман Михайлович.

А потом уже тише, почти одними губами добавила:

— Хотя ты мог бы и сам позвонить.

Я проводил её взглядом и окончательно понял: прежний владелец моего тела явно жил веселее, чем отражалось в служебных документах.

А вот насчёт Линды… мда, строгая мать. И сын как будто и правда не её. Она даже не стала интересоваться, как дела у Добрыни, не поцеловала его. Линда относилась к своему отпрыску как к бизнес-проекту, и всё, что её интересовало, — это результат. Результат сегодня был, и женщина осталась полностью удовлетворена.

Обе ушли, и мы остались в кабинете втроём. Добрыня ерзал на стуле, явно воодушевившись последними успехами. Танечка же молчала, но через минуту посмотрела на меня так, будто до сих пор не решила, благодарить меня или написать на меня жалобу самой, чтобы опередить события.

— Я не спрашиваю, что именно вы сделали, Роман Михайлович… — всё ещё ошарашенно прошептала она. — И вы знаете, учитывая ваши методы, и знать не хочу. Но большое вам человеческое спасибо. Линда Сергеевна очень жёсткая, и если бы результата не было, на весь лагерь поднялся бы скандал…

— Чем смог, — я развёл руками.

Танечка выдохнула, почти улыбнулась, потом присела рядом с Добрыней.

— Ты молодец.

Он посмотрел на неё.

— Вы… тоже.

Встреча стоила немалых моральных сил, да физических тоже. Я попросил Таню проводить Добрыню в кампус. Сам же планировал ещё на некоторое время остаться в кабинете. Накануне пришло несколько сообщений от директора, в которых Олег Дмитриевич просил меня наконец-таки составить список необходимого для секции по самообороне. Да и Битриксом, будь он неладен, тоже следовало заняться. Отчёт сам себя не напишет, а Елена Сергеевна смотрела на меня волком.

Через несколько минут кабинет опустел. Танечка увела Добрыню, напоследок заявив, что позже всё равно захочет услышать «методическую часть». И когда дверь наконец закрылась, я сел за компьютер.

На сцену вышел главный противник дня.

Битрикс. Экран встретил меня формой, в которой было столько полей, что рядом с ней допрос в девяностые выглядел дружеской беседой у подъезда. Но определённый навык работы с этим зверем у меня уже имелся. И в этот раз дело пошло куда бодрее.

Вообще, глядя на эту цифровую приблуду, я укрепился в мысли, что если бы в девяностые бандиты знали про Битрикс, они бы не паяльники покупали, а лицензии. И заставляли бы должников работать в этой штуковине. Эффектнее любого паяльника…

Список я составил довольно быстро. Он получился внушительным, наверняка затратным, но это если мерить категориями бюджета обычного человека. А для Николая Ивановича схожие суммы тратились просто за завтраком с трюфелями и прочими деликатесами.

Добив список, я поставил ответственным директора. Подумал, поставил пометку, что задача срочная, и выставил срок — до завтрашнего вечера. Срок, конечно, впритык, но хочешь жить — умей вертеться. А Олегу Дмитриевичу, который пустил корни в кресле своего кабинета и накапливал жирок, посуетиться будет не лишним.

Стоило мне сохранить задачу, как в мою дверь тихо постучали. Дверь приоткрылась ещё до того, как я пригласил визитёра заходить.

На пороге стоял Добрыня. Уже умытый, волосы приглажены, пластырь на скуле держался ровно. Губа чуть сильнее распухла и посинела, а лицо усталое, но в глазах пацана я что-то заметил. Тонкое, почти неуловимое изменение во взгляде. Мне стало интересно. По всей видимости, этот архар умудрился ускользнуть из-под контроля Тани. И пришёл пацан явно не просто так.

— Роман Михайлович…

— Заходи. Только секундочку буквально, я тут с цифровым зверем дерусь.

Он вошёл и остановился у стола. Руки держал перед собой, пальцы сцеплены, но уже не до белых костяшек. Я закончил возиться с задачей. Оставался отчёт для Елены Сергеевны, но его заполню как-нибудь в следующий раз.

— Докладывай, — я поднял взгляд на пацана.

Он растерянно переступил с ноги на ногу, потупил взгляд и тихо буркнул:

— Спасибо вам.

— За водные процедуры? — хмыкнул я, одновременно указывая пацану на стул, чтобы он присел.

Он покраснел, присел на стул.

— Да…

Добрыня чуть наклонился, посмотрел на экран моего телефона.

— Это Битрикс?

— Он самый.

— Его все ненавидят, — выдохнул он.

Я понимал, что пацан никак не решается заговорить на тему, ради которой сюда пришёл, и всячески пытается переключаться. Торопить я его не стал. Напротив, решил чуть разрядить атмосферу юмором.

— Значит, Добрыня, я начинаю вливаться в коллектив. Потому что я его тоже ненавижу, — сказал я.

Добрыня чуть слышно фыркнул. Потом посмотрел на меня уже серьёзнее.

— Роман Михайлович?

— Оу?

— Спасибо, что сказали маме… что я держусь.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Так ты держался, я просто правду сказал.

— Вы действительно так думаете?

— Я не думаю, а говорю факт, который видел собственными глазами, — я чуть подался вперёд, потрепал пацана по плечу. — Ты красавчик.

Он медленно кивнул, снова отводя взгляд. Вроде хотел добавить что-то ещё, но передумал.

— Ты что-то ещё хотел сказать? — мягко спросил я.

— Н-нет… я, наверное, пойду, Роман Михайлович, а то поздно. Через двадцать минут Елена Сергеевна будет делать обход…

— Ну иди, конечно. Молодец, что зашёл.

Я всё ещё чувствовал, что пацан сказал далеко не всё, что хотел сказать. Слова, ещё не произнесённые, сидели у него внутри и явно рвались наружу.

Добрыня медленно дошёл до двери, взялся за ручку и почему-то не вышел. Я уже снова повернулся к монитору, делая вид, что вернулся к своим задачам.

Добрыня же остался стоять у двери, снова переступил с ноги на ногу. Он положил ладонь на ручку двери, но не нажимал.

— Там… — начал он. — Т-тётя спрашивала.

Я посмотрел на него поверх монитора.

— Что спрашивала?

— Ваш телефон просила…

Я откинулся на спинку кресла.

— Так, ну ты дал?

— А я ваш телефон не знаю. Она сказала, что вы… н-настоящий мужчина.

— Передай тёте при случае, что она тоже наблюдательная.

Добрыня чуть улыбнулся и опустил взгляд.

— Но я вспомнил, что ваш телефон у Тани есть, ну и взял, — гордо заключил Добрыня.

— Неплохо! — подмигнул я.

В этот момент мой телефон на столе коротко завибрировал. Экран вспыхнул. Номер был незнакомый. Добрыня тоже увидел, потому что стоял как раз напротив стола и смотрел куда угодно, лишь бы не на меня прямо. Я взял телефон и открыл сообщение.

«Рома, ты серьёзно делаешь вид, что мы незнакомы? Или снова спрячешься в чёрный список?»

Я перечитал.

Подумать на это можно было разное… вот только на аватарке была тётя Добрыни. Я нахмурился, скользнул взглядом по Добрыне. Тот всё так же стоял у двери.

— Мне надо ещё кое-что сказать, — сказал пацан, похоже наконец решившись перейти к главному — тому, ради чего он и пришёл.

Добрыня сглотнул.

— Э-э-это я…

Он запнулся, заикание вдруг вернулось снова. Я снова скользнул взглядом по экрану своего мобильника — тот снова завибрировал от сообщения:

«Я жду ответ. И не вздумай включать своего благородного идиота».

Писала всё та же «тётя» Добрыни, с которой я, похоже, имел честь быть знакомым до сегодняшней встречи.

— Что сделал? — спросил я у Добрыни.

Он поднял глаза. В них стоял страх, но пацан не отвёл взгляд.

— Скрин. Это я его слил.

От автора:

Попаданец на паровозном заводе 1887 г: от ржавого станка и первой сделанной кулисы до своей мастерской, казённого заказа и войны с теми, кто наживается на браке.

https://author.today/reader/586028