Добрыня стоял у стены и всё так же прижимал телефон к животу. Он будто бы боялся, что синие вернутся и снова попробуют забрать у него телефон. Кстати, вполне может быть. Отнюдь не уверен, что начальница смогла бы стать для них сдерживающим фактором.

Эти трое негодяев, вдохновившись тем, какой эффект произвёл разлетевшийся по чатам скрин, решили повторить свой триумф. И выбрали для этого одного из самых слабых моих пацанов. Хотели забрать у него телефон и вывалить всю нашу переписку в общий доступ. Я только сейчас понял, что Добрыни не было на собрании, которое я устраивал у себя в кабинете. Вот же подлецы, воспользовались тем, что никого из моих пацанов в корпусе нет…

Добрыня, прижимаясь к стене, трясся крупной дрожью. Запугали его конкретно. Для Леночки, как, впрочем, и для Тани, презентация была эффектной демонстрацией того, что, насколько бы ни был крут твой папа, это тебя не спасёт от таких отморозков, как эти трое. Даже если папа закроет тебя в золотой клетке, в жизни всё равно рано или поздно наступит такой момент, когда ты останешься один на один с реальностью. И вот тогда эта реальность укусит тебя так, что никакие деньги твоего папы не помогут.

Хотелось верить, что обе сотрудницы сделают выводы из этой ситуации. А потом, возможно, мы поговорим и они перестанут задавать свои глупые вопросы про методы моего воспитания подростков. Мир — сложная штука и уж точно не имеет ничего общего с миром розовых очков, единорогов или с поющим о любви и дружбе динозавриком, как у Ярика в телефоне.

Добрыня никак не мог успокоиться. Глаза у него бегали от меня к Танечке и обратно, а дыхание было такое частое, будто он только что вынырнул из-под воды.

— Я н-н-не… я н-н-ничего…

Он пытался хоть как-то объясниться, но не получалось ни черта. Танечка изо всех сил старалась его успокоить, поглаживая по плечу. Похоже, сама ещё не понимала, что делать дальше.

— Добрынь, дай посмотрю, — сказала она. — Я только губу и щёку. Резко трогать не буду.

Он покачал головой.

— Н-н-не надо… я с-с-сам…

Танечка бросила на меня короткий растерянный взгляд, ища поддержки. Она всё-таки повернула его лицо к свету, осмотрела губу, потом скулу.

— Губа разбита, скула содрана. Надо бы обработать.

— Давай сначала его в кабинет заведём, — я кивнул на ближайшую дверь.

— Там закрыто. Ключи надо брать…

— Ясно, тогда веди его тогда ко мне, я кабинет не закрывал.

Таня покивала, соглашаясь.

— Аптечка только нужна, Роман Михалыч…

— Где?

— В служебной комнате. Там серый шкаф. Обычно на верхней полке лежит.

Добрыня снова напрягся, взгляд метнулся в сторону коридора.

— Не туда… я н-н-не…

— Туда и не идёшь, — сказал я. — Ты сейчас с Таней идёшь в мой кабинет.

Пацан прижал телефон сильнее.

— Они х-х-хотели…

— Хотели, — сказал я. — Но не получили. Счёт один-ноль. Пока мы ведём, но матч нервный.

Танечка мягко взяла его под локоть. Почти не держала, скорее обозначила направление, куда идти. Добрыня послушно пошёл за ней. Шёл боком, всё ещё посматривая в коридор, будто оттуда могли снова вылететь синие, Федя с указкой и весь педагогический совет верхом на Битриксе. Я же пошёл за аптечкой.

Служебная комната была пустая каморка, в которой обычно сидела охрана. Вот тоже, кстати, вопрос, подкупающий своей новизной. В теории лагерь хорошо охранялся, охрана, конечно, была не военизированная, но крепких здоровых лбов хватало. Так вот вопрос: куда делись все эти красавцы, как ветром сдуло? Вот и в служебной комнате охранника не было. Поэтому распоряжаться аптечкой пришлось самому.

Я огляделся. Швабра у стены, коробки с папками, пластиковые стаканчики, какие-то потрёпанные журналы, и вот оно — серый металлический шкаф в углу.

Я подошёл к нему, дёрнул дверцу.

И мои брови тотчас поползли вверх.

Внутри сидел охранник.

Большой мужик в форме, с бейджем на груди. Он поджал колени между коробками и свёрнутым пледом. На меня посмотрел с укором, будто это я без стука ворвался к нему в служебную комнату. Потом приложил палец к губам.

— Тс-с…

Я несколько секунд молчал. В голове честно искал приличную версию происходящего. Не нашёл. Лагерь «Форпост», элитное воспитание, дети богатых родителей, синие бьют Добрыню у лестницы, а охрана благополучно осваивает формат складного хранения.

Ну-у… прямо система безопасности двадцать первого века: нажал на тревожную кнопку — из шкафа кто-то шепчет «тише».

— Ты что здесь делаешь, чудо? — спросил я.

— Ситуацию контролирую, — прошептал охранник.

— Из шкафа?

Он замялся, явно пытаясь сочинить что-то на ходу.

— Так спокойнее, — выдал этот здоровый лоб после паузы.

Он покраснел, нехотя вылез из шкафа. А я взял с верхней полки шкафа аптечку, которая действительно лежала там, как Танечка и сказала.

— Роман Михайлович, вы не понимаете. Дети сейчас такие… у одного отец юрист, у второго владелец сети, третий фамилию назвал, я даже связываться не стал… Я не прятался, просто…

— Скрытое наблюдение проводил? — помог я мужику, который никак не мог подобрать слова.

— Ага… Там уже спокойно?

— Ну как видишь, аптечка одному из пацанов понадобилась.

— Вы никому?.. — начал он.

— Если начнёшь работать — подумаю. Самому-то не стрёмно от малолеток по шкафам прятаться?

Он ничего не ответил, только виновато опустил голову на грудь. Понабирают же, блин, по объявлению.

Я вышел с аптечкой из служебной комнаты. На ходу подумал, что лагерь у нас, конечно, мощный. Дети дерутся, психолог ловит подростков, выпадающих из окна, а охрана прячется среди инвентаря. Но, помня о желании директора спрятать меня от Николая Ивановича под пледом или сделать предметом декора, удивляться тут было нечем.

В кабинете Танечка уже усадила Добрыню на стул. Телефон лежал рядом на моём рабочем столе экраном вниз. Добрыня положил руки на колени, пальцы у него были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Он смотрел на дверь и вздрагивал от каждого звука в коридоре.

Я поставил аптечку на стол.

— Держи, бандит.

Рассказывать Танечке о моей встрече с охранником я не стал. Танечка замерла с ватным диском в руке, который уже успела найти где-то в моих закромах. Она быстро открыла аптечку, нашла какой-то пузырёк, ливанула из него на ватный диск.

— Смотри на меня. Сейчас будет щипать.

Добрыня кивнул.

Танечка аккуратно промокнула смоченным ватным диском ссадину у скулы. Добрыня зажмурился, пальцы на коленях сжались ещё крепче. Я видел, как он изо всех сил старается не отдёрнуться.

— Больно? — спросила Танечка.

Добрыня открыл рот.

— Я… я… я п-п…

Слово снова сломалось. Он покраснел, попытался снова, но застрял в слогах ещё сильнее. Губы у пацана дрогнули, взгляд ушёл вниз, а на щеках вспыхнул румянец стыда. Естественно, здесь было задето подростковое самолюбие, пацан не хотел выглядеть слабым и ещё больше не хотел, чтобы его слабость видела симпатичная Таня.

Танечка после очередной попытки Добрыни что-то сказать побледнела так резко, что я понял: губа и ссадина для неё сейчас уже не главное. Она попросила Добрыню поддержать у ссадины ватный диск, а сама подошла ко мне.

— Всё, — шёпотом выдохнула она. — Мне, кажется, конец.

— Ссадина не такая страшная.

— Да не ссадина, Роман Михайлович. Его речь.

Добрыня снова попытался что-то сказать:

— Я н-н-не…

Звук в очередной раз застрял. Танечка прикрыла глаза на секунду, я видел, что она нервничает. Добрыня это чувствовал, конечно.

— Утром он так не говорил, — сказала Танечка. — Он утром почти чисто отвечал. Мы с ним хорошо работали. А сейчас всё откатилось… причём стало ещё хуже, чем в самый первый день, когда он приехал. Я не знаю, что делать, Роман Михайлович… это… это… КАТАСТРОФА!

Я ничего не ответил, подошёл ближе к Добрыне и сел на край стола.

— Добрыня, посмотри на меня.

Он поднял глаза не сразу.

— Негодяи ушли. Телефон у тебя. Таня обработала ссадину. Я рядом. Дверь ты видишь, и если кто-то зайдёт, сначала увижу я. Понял?

Он медленно кивнул.

— Поэтому выдыхай и успокаивайся. Сейчас успокоишься, снова начнёшь нормально говорить.

Добрыня начал кусать губу. Конечно, пацану хотелось верить в то, что я говорю. Но Танечка выросла рядом со мной и горячо зашептала:

— Вы понимаете, что это не просто испуг? У него спазм пошёл. Он сейчас каждую попытку говорить будет связывать с нападением.

— Понимаю.

— Нет, — резко сказала она и тут же осеклась, потому что Добрыня вздрогнул. Она понизила голос. — Простите. Просто… сегодня должна приехать его мать. Проверить результат. Я ведь уже отписалась ей, что терапия дала значительные улучшения… не знаю, что теперь делать!

Добрыня, хоть Таня и говорила шёпотом, всё слышал и при слове «мать» сразу напрягся.

— Прямо комиссия семейного надзора, — сказал я.

Танечка мрачно усмехнулась.

— Хуже, Роман Михайлович. Мать у него такая, что комиссия после неё сама попросит валерьянку.

Она снова подошла к аптечке, достала пластырь, наклеила возле ссадины, потом аккуратно промокнула губу. Добрыня сидел тихо, но слышал каждое слово. Я видел, как он теребит край футболки. Быстро-быстро, почти незаметно. Он уже решил, что подвёл Танечку. Подвёл меня. Подвёл мать, которая ещё даже не вошла. У таких детей виноватость срабатывает раньше логики.

— Если она увидит его таким, меня просто сотрут, — шепнула Танечка. — Скажут, что я довела ребёнка, сорвала коррекцию и допустила травлю. И будут правы частично, потому что это произошло на моей смене.

Добрыня сжал футболку сильнее. Взгляд упал в пол. Он «уменьшался» прямо на глазах. Танечка, сама того не желая, заставляла пацана чувствовать свою вину: тебя ударили, ты сорвался, теперь из-за тебя ещё взрослого накажут.

Я оборвал её:

— Татьяна, не так страшен чёрт, как его малюют. Добрыня пацан боевой, вон телефон у него негодяи так и не забрали, а значит, и со всем остальным тоже справится, — подбодрил я паренька, чтобы тот совсем не раскис.

Танечка посмотрела на Добрыню и, кажется, только сейчас увидела просто мальчишку, который сидел перед ней с разбитой губой и пытался не стать причиной ещё одной беды.

Танечка медленно выдохнула. Отложила использованный ватный диск, закрыла перекись, поправила пластырь.

— Добрыня, — сказала она другим голосом. — Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Всё. Я рядом. Мы сейчас никого не хороним, ясно? Просто обработали губу. Сейчас дыши, успокаиваешься — всё худшее позади.

Он отрывисто кивнул. Сказать не смог, но пальцы на футболке разжались.

Танечка села напротив Добрыни. Я видел, как она буквально собирает себя обратно по кускам. Паника ещё не отступила, но наружу Таня уже транслировала специалиста. Правильно делает. Если взрослый рядом с испуганным пацаном сам трясётся, как осиновый лист, то пацан получает подтверждение, что всё плохо и спасения нет.

Танечка наклонилась чуть вперёд.

— Добрыня, смотри на меня. Только на меня. Мы с тобой это уже делали утром.

Он поднял глаза. Взгляд держался секунду, потом пытался уползти в сторону.

— Сюда, — мягко повторила она. — Вот так. Дыши. Вдох медленно. И так же медленно выдох. Ещё раз. Вдох. Выдох. Хорошо. Теперь скажи своё имя.

Добрыня втянул воздух.

— До-до-до…

Он застрял на первом же звуке. Лицо начало по новой краснеть, а глаза стали влажными.

— Хорошо. Не торопись, — вмешалась Таня. — Давай сначала.

Пацан послушно вдохнул, но вдох вышел рваным. Пальцы вцепились в футболку, губы раскрылись.

— До-до…

И снова упёрся в стену. Добрыня опустил взгляд на пол и будто съёжился внутри, хотя сидел на том же месте.

Танечка чуть повернула голову ко мне и прошептала:

— У него так бывает, когда пугается.

— Вижу, — ответил я.

Она услышала, что я не спорю, и снова повернулась к пацану.

— Тогда сменим фразу. Имя пока оставим. Скажи: «я здесь». Помнишь? Мы так уже с тобой делали.

Пацан, может быть, и помнил, вот только на этот раз не получалось ни черта.

— Стоп, — выдохнул я, прекращая эти бессмысленные потуги.

Танечка раздражённо посмотрела на меня. Она не хотела сдаваться, и в обычной ситуации это было бы достоинством.

— Что стоп?

— Этот способ отправляем в музей педагогических надежд.

— Роман Михайлович, это нормальный способ.

— Был нормальный. До того, как малого прижали к стене.

Таня даже набрала воздух для ответа. Видимо, собиралась объяснить мне про дыхание, темп и коррекцию. Но всё же сначала посмотрела на Добрыню. Он сидел с закрытым ртом и всё так же смотрел в стол. После каждой её попытки ему становилось хуже. Это требовалось признать. И Танечка увидела это сама, поэтому возражение всё-таки осталось при ней.

— Вы что предлагаете? — спросила она.

— Сначала неплохо бы понять, сколько у нас времени. Когда приезжает мать?

Танечка вздрогнула, будто я произнёс какое-то запретное слово. Взяла телефон, разблокировала экран, быстро открыла сообщение. Лицо у неё стало ещё бледнее.

— Уже подъезжает. Мне написали с ресепшена… Господи, Рома, с ней ещё и тётя Добрыни будет. Она часто приезжает вместе с ней. Такая… — Танечка поискала слово, поморщилась. — Очень заметная женщина.

Я задумался, прикидывая, что можно в данной ситуации сделать.

— Иди встречай, — сказал я.

— Что?

— Иди встречай мать и тётю.

Она смотрела на меня так, будто я предложил ей зайти в вольер к тигрице.

— А вы?

— Я с ним поговорю. Приведёшь этих барышень сюда.

Я взял со стола пустую кружку, осмотрел её, поставил обратно. В кабинете стояли чайник, графин с водой, несколько салфеток, аптечка, телефон Добрыни… мда, ассортимент, конечно, небольшой, но работаем с тем, что есть.

Времени на спор у Танечки просто не было. Она наклонилась к Добрыне и заговорила мягче:

— Я сейчас вернусь. Ты посиди с Романом Михайловичем. Слушай его, хорошо?

Добрыня кивнул, подтверждая, что услышал.

— Всё, я скоро.

Таня вышла из кабинета. Дверь закрылась, и я перевёл взгляд на Добрыню. Он сидел напряжённо, как перед наказанием. Теперь рядом не было Танечки, и вся его тревога повернулась ко мне. Он явно ждал, что я сейчас начну его ругать, спрашивать, требовать, давить или тащить его к матери за шкирку. В его мире взрослые, похоже, часто хотели от него правильного результата быстрее, чем он успевал вдохнуть.

Что делать с пацаном, который испугался настолько, что снова начал заикаться? Да вот чёртово знает, честно говоря. Но мысли определённые были.

Я убрал со стола лишнее. Закрыл аптечку, отодвинул использованные салфетки и подвинул стул ближе к пацану.

— Смотри сюда, — сказал я.

Добрыня поднял глаза.

— Я н-н…

— Молчи пока.

Я опёрся ладонями о стол.

— Тебя сейчас зажали. Синие надавили, Таня испугалась, мать едет. Ты внутри себя уже решил, что сейчас всех подведёшь.

Он опустил взгляд.

— Я… я…

— Я сказал, молчи.

Он послушно закрыл рот. Даже это у него вышло виновато.

Я прошёлся по кабинету от стола до окна и обратно. Ситуация была дрянная, но понятная. Безусловно, вылечить заикание пацана и победить за десять минут то, с чем Танечка работала весь заезд, у меня бы не получилось при любом раскладе. Однако выдернуть Добрыню из зажатого состояния на короткий срок…

Танечкины мягкие попытки сейчас только закрепляли провал. Он слышал просьбу сказать имя, пытался, ломался, стыдился, сжимался и проваливался в своё заикание ещё глубже. Просить его, уговаривать — сейчас всё это было в пустоту.

Оставалась старая грубая логика. Клин вышибают клином. Испуг сбил — испугом же можно выбить. Только делать это надо с умом, иначе выйдет не метод, а дурь с последствиями. Дури же с последствиями у нас сегодня уже хватало, да ещё и в ассортименте. Добавлять свою партию не хотелось.

Я подошёл к столу и резко хлопнул ладонью по поверхности.

— Имя!

Добрыня вздрогнул всем телом. Стул под ним чуть скрипнул. Глаза расширились.

— М-м-м…

Слово не вышло. Слабый испуг сверху лёг на старый страх.

Добрыня прошептал:

— Я н-н-не м-м…

— Вижу. Не объясняй.

Я отошёл, взял стул за спинку и резко протащил ножками по полу. Звук вышел мерзкий, острый, как скрежет вилкой по тарелке. Добрыня снова вздрогнул, моргнул, прижал руки к себе.

— Скажи: стой.

— С-с-с…

И опять провал. Пацан честно пытался, но рот открывался, тело зажималось, а стыд снова тянул его вниз.

Я поставил стул обратно. Время таяло, и следовало что-то придумывать, что-то более категоричное, чем скрип стула и хлопок ладонью по столешнице.

Я встал, подошёл к чайнику и включил его. Спираль внутри загудела, вода начала шуметь. Добрыня сразу посмотрел туда.

Отлично. Внимание переключилось.

На одной из полок я видел упаковку каких-то печений. Пакетики с чаем у меня тоже были. Я как ни в чём не бывало достал печенье, две кружки и пакетики с чаем. Сложил это всё на стол.

— Не будем же мы с тобой мамку и тётю с пустыми руками встречать? — пояснил я пацану.

Тот покивал, показывая, что согласен.

— Вот и я про то же…

Чайник вскипел. Я видел, как Добрыня вздрогнул, когда чайник щёлкнул. Вверх заструился пар. Я снял чайник. Налил в одну кружку немного горячего чая для вида. Пар поднялся тонкой струйкой, Добрыня это заметил. Вторую кружку я поставил ближе к себе и налил туда воду из графина. Обычную, комнатной температуры. Сделал это спокойно, перекрывая движение корпусом, чтобы он видел общую суету с кружками, пар, чайник, мои руки, но при этом не разбирал точно, где что.

Добрыня смотрел на кружки.

— Что… что вы…

Я взял кружку с холодной водой, но держал её так, будто это тот самый горячий чай.

— Сейчас будет простое упражнение. Приведу тебя в чувство.

— К-к-как?

— Горячая зараза, — шикнул я, изображая, что обжигаюсь кружкой, где на самом деле была налита холодная вода. — А пока чайку попей, успокойся, нервные клетки не восстанавливаются. Держи…

И я протянул Добрыне кружку. Тот уже приготовился её брать, но в этот момент я сделал вид, что споткнулся, и как будто бы совершенно случайно плеснул на него водой.

Вода была холодной, но Добрыня-то ждал горячего. Шок ударил мгновенно. Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад и ударился о стену.

— Вы что, с ума сошли⁈ — выпалил он.

Чисто и громко, не оставляя места для заикания.

Я сразу поставил кружку на стол.

— Поздравляю.

Добрыня схватился за лицо, потрогал щёки, волосы, подбородок. Капли текли по вискам, по пластырю, по шее. Но пацан понял, что боли нет и его не ошпарили.

— Это… это вода!

— Ну да, — подтвердил я. — Вода.

Он дышал тяжело, смотрел на меня одновременно зло, испуганно и ошарашенно.

— Вы меня обманули!

— Есть такое дело.

Пацан замер, до него дошло не сразу. Сначала на его лице ещё держалась обида, но потом в глазах появилось удивление.

— Роман Михайлович, я ведь без заикания теперь говорю! — выпалил он без единой запинки.

Я дал ему салфетку.

— Вытирайся.

Добрыня взял салфетку, промокнул лицо и неожиданно выдохнул почти смешок. Он вытер шею и уже улыбался, когда осторожно сел обратно на стул. Пластырь на скуле чуть отклеился по краю. Я прижал его пальцем, чтобы не отошёл до конца.

— Если мать спросит, почему мокрый, скажешь, что умывался.

— Спасибо, Роман Михайлович! — в сердцах выпалил пацан.

От автора: Он попал в тело лётчика Красной Армии в июне 41-го. Раз за разом он поднимается в небо, приближая Победу. Вот только фашисты объявили за его голову баснословную награду, и теперь в небе за ним охотятся лучшие асы Геринга https://author.today/reader/574657