После завтрака я не стал собирать у столовой отдельный митинг. Митинг после каши — занятие вредное. Человек только начал переваривать пищу, а ему уже суют в голову лозунги. Так можно испортить и желудок, и воспитательный процесс. Вместо этого я дождался, пока мои новые герои уберут подносы, проверил стол и только потом вышел в коридор.

Синие из тех, кто выбрал мою сторону, расходились неохотно. В основном держались рядом со мной, как возле тёплой батареи зимой. Понятно почему — боялись, что Федя, который тёрся неподалёку, опять присядет им на уши. А этот сможет, блин.

Но шли ко мне далеко не все. Леон со своими ушёл первым, громко что-то сказал у выхода, и пацаны послушно засмеялись. Глеб со своими орлами задержался чуть подольше. Даже было забавно наблюдать за тем, как пацан старательно не хочет повторять любую, даже совершенную мелочь за Леоном. Если тот ушёл из-за стола первым, то для этого было принципиально важно сделать всё наоборот — уйти последним в данном случае.

— Оно тебе надо, а, Глеб? — хмыкнул я негромко.

Пацан не стал делать вид, что не понимает, о чём идёт речь.

— Надо… и вообще не твоё дело!

За столом уже никого не осталось, поэтому Глеб, будто опасался, что я последую примеру Феди и начну его грузить теорией, поспешно поднялся.

— Пойдёмте, пацаны…

Он будто случайно, на самом деле вполне себе специально, резко дёрнул стул, задвигая его под стол. Не знаю, почему он так злился, видимо, считал, что заочную конкуренцию с Леоном он на данный момент проигрывает. Всё-таки насколько пацаны в этом возрасте любят усложнять себе жизнь, прямо на ровном месте.

— Погоди, — остановил его я.

— Чего⁈ — раздражённо откликнулся Глеб.

Я коротким кивком показал на поднос, который остался лежать на столе.

— Ты за собой убери. У нас тут официантов нет, только самообслуживание.

Глеб сжал челюсть, скрипнув зубами, но поднос всё-таки схватил. Причём настолько резко, что стоявший на нём стакан завалился на бок. Один из его пацанов тихо фыркнул. Не громко, но Глеб всё-таки услышал. И вот тут у него на лице раздражение сменила настоящая злость. Глеб только что понял: его увидели слабым.

— Это корова, — он кивнул в сторону Марии Степановны. — Пусть убирает, мой батя ей достаточно платит.

— Как ты Марию Степановну назвал, повтори, а то я не расслышал?

Я видел, как после этих моих слов Глеб весь напрягся. На секунду на его лице отобразилась мыслительная деятельность. Он-то привык решать вопросы с прежним Ромкой совсем другими способами. Кстати, вон там, чуть левее, он ему как раз-таки поджопник давал. Но теперь вся его молодецкая прыть испарилась, как только он наткнулся на мой взгляд.

— Никак, — прошипел он.

Схватил поднос и направился к раздаче, где уже кучковалась целая стопка других подносов, которые принесли мои пацаны. Естественно, что подносы Фединой группы остались лежать ровно там, где и лежали. Сам Федя тоже не удосужился убрать за собой. Видимо, считал это ниже своего достоинства. Зря он так, человек, независимо от того, кем он работает и как устроился в этой жизни, заслуживает уважения.

Я таких барчат насмотрелся ещё в девяностые. Денег у папы мешок, а воспитания — как у табуретки. Самое смешное, что обычный работяга чаще знает цену чужому труду, чем такой наследный принц столовой.

Ну ничего, Федя, как и пацаны, ещё молодой и как устроена эта жизнь, прочувствует на своей шкуре.

Мария Степановна смотрела на Глеба с подносом. Смотрела так, будто перед ней показывали редкий фокус: богатый мальчик сам несёт грязную посуду и при этом жив, здоров, корона с головы не упала.

Пока я подошёл к столам, где сидели пацаны Феди, собрал с них подносы в стопку и отнёс к раздаче. Мария Степановна это увидела и немного даже засмущалась.

— Да вы что, Роман Михайлович, я сама, не стоит вам утруждаться…

— Спасибо за завтрак, Мария Степановна, всё было очень вкусно, — ответил я.

Женщина после этих слов ещё больше смутилась, как будто я при ней выругался грязно. На её щеках вспыхнул румянец стеснения.

— Вы знаете, Роман Михайлович, мне первый раз сказали здесь спасибо…

Я улыбнулся ей в ответ и пошёл к выходу, чувствуя, как в кармане то и дело вибрировал телефон. Что-то мне подсказывало, что пацаны начали себе зарабатывать капитал в виде будущих отжиманий и приседаний.

По-хорошему, мне следовало не тянуть кота за яйца и составить первичный список по инвентарю для Дмитрича. Но я всё же достал мобильник, разблокировал экран — так оно и было, сообщениями пестрел наш новый чат «Самооборона Михалыч». Пацаны спорили про форму, кто-то спрашивал, будут ли перчатки, один особо одарённый написал, что у него «боевой дух на максималках».

Но удивило другое — вверху чата появилось закреплённое сообщение. Там пацаны после каждого смс Борислава не по делу начали вести список «штрафников». Причём, судя по подписи внизу этого сообщения «редактировано», честно вносили туда данные о своих «долгах». Вот это, кстати, другое дело. Смотришь, и душа радуется.

Конечно, ничего хорошего в том, что пацаны переносили реальное общение в виртуальную реальность, не было. Но в этом чате, в отличие от остальных, пацаны активничали и делились впечатлениями.

«Не хило так Михалыч ФидорА наказал!» — написал Ренат.

Имя Федя он написал именно так — через «и» и подчёркивая ударение на последней букве. Вот же паршивец. Слово оригинал здесь общеизвестного содержания. В том плане, что заменить первую букву «Ф» на «П» — и пожалуйста.

«Я уже думал, выскакивать придётся против синих!» — настрочил Боря, показывая то, что я называл первотренировочный синдром.

Такая штука, когда после первого занятия появляется ощущение выросших за спиной крыльев. А вместе с ним — желание свои новые навыки проверить.

Я не стал писать пацану, что свою прыть ему можно и поумерить. Но, видя, что моих несёт, записал голосовое.

— Молодёжь, красавцы, держались молодцом. Но за спиной обсуждать других людей нельзя. Если есть что сказать, то говорим в лицо. Ещё — всё, что написано в этом чате, остаётся в этом чате. Кто не согласен — пакуйте чемоданы и на выход.

Я отправил голосовое. Сообщение прослушали быстро. Появились первые реакции. Ренат начал печатать, потом перестал. Я подождал — кто его знает, может, после этих слов появятся первые желающие на выход? Но желающих не нашлось. А я записал и ещё одно голосовое сообщение.

Безусловно, можно было сколько угодно бодаться с этими, если память не изменяет, мессенджерами. Но факт оставался фактом — в это время они были точно такой же частью жизни, причём неотъемлемой частью, как в девяностые стационарные телефоны. И можно было дальше продолжать сопротивляться подобным новшествам. А можно было сделать этот чат нашим будущим плацдармом.

Именно поэтому я и обозначил, что сообщения наружу чата не должны выходить, а пацаны могут чувствовать себя здесь максимально расслабленно, как если бы мы говорили с ними вживую по душам.

Второе моё сообщение как раз было направлено на укрепление духа братства.

— Все, кто здесь, завтра утром приходят в зал. В семь утра. Устроим первичный просмотр. Но прежде я вас попрошу — расскажите в двух словах о себе. Кто чем увлекается, о чём мечтает. Мы команда, и я хочу, чтобы все мы знали друг друга и уважали. Поехали.

Я отправил голосовое.

В чате неприлично долго висела тишина.

И чтобы хоть как-то расслабить пацанов, я записал ещё одно голосовое, где вкратце рассказал о себе. Рассказал, что увлекаюсь единоборствами, люблю в баньку сходить попариться, да порыбачить на досуге. Уже отправил это голосовое в чат, задумался, что моя внешняя оболочка психолога-доходяги с этими словами, мягко говоря, расходится, как в море два корабля.

Однако пацаны оживились и начали строчить в чат скудную, но всё же информацию о себе. Чат ожил по-настоящему.

Ренат написал первым: «Ренат Ильяхов. Я футбол люблю, но травму получил, и теперь колено иногда щёлкает. Боюсь, что толкнут, и я сразу упаду».

Забавно, что я не просил пацанов делиться страхами, но они начали выдавать то, что сидело у них внутри. Вслед за Ренатом написал Игорь.

Через несколько секунд Игорь написал: «Игорь Бобков. Травм у меня нет. Но, если честно, боюсь удар пропустить…». Следом пошёл Даня: «А я бегаю плохо. Боюсь, что все заржут… не смейтесь, пацаны, ладно?». Потом написал Добрыня: «А я боюсь, что отец скажет, что я позорюсь».

Неожиданно…

Пацаны один за другим будто начали изливать в чате свои души. Я смотрел на эти короткие сообщения и понимал: вот оно, первое настоящее. Они впервые сказали друг другу, где у них болит. Если сейчас это удержать, из пацанов можно собрать группу. Но если дать сейчас кому-то посмеяться — всё развалится.

И в перерыве между очередными сообщениями в чате пришло смс совсем другого характера.

«Да пошли вы все на хрен, додики грёбаные».

Сообщение прислал Глеб, а затем появилась надпись «вышел из чата». Я толком не успел сообразить, что произошло, как следом из чата начали выходить его дружки.

Другие пацаны, которые ещё несколько секунд назад печатали про себя, теперь перестали печатать. Вот так блин, и появляются психологические травмы. Вот же козёл, а? В столовой засунул язык в одно место, а здесь решил хотя бы так напакостить.

Я поспешно записал голосовое:

— Пацаны, пожелаем нашему Глебу всего хорошего.

Реакцию на моё сообщение увидеть не успел.

Потому что из бокового коридора выскочил Даня. Лицо у него было злое, растерянное и с красными пятнами на скулах. Телефон он держал перед собой так, будто нёс доказательство убийства.

— Роман Михайлович!

Он почти налетел на меня, но в последний момент резко остановился. Дыхание у пацана сбилось, пальцы бегали по экрану и никак не могли попасть куда надо.

— Тише, — сказал я. — Воздух набрал. Показывай, что стряслось.

Даня наконец развернул телефон. На экране был не наш чат. Красный общий, судя по аватаркам и тону сообщений. Там уже гулял снимок экрана из «Самообороны Михалыч». Причём вырезали самое «мягкое» место: страхи. Чужие строчки были обведены, рядом накидали смайлов, гифку с дрожащей собакой и подписи. «Отряд трусиков Михалыча». Под скрином уже стояли реакции. Не две и даже не три. Там было штук двадцать рож, огоньков, собачек, клоунов и каких-то идиотских стикеров. Всё успело разойтись за минуты.

Я взял телефон у Дани, приблизил экран, прочитал цепочку. Злость поднялась быстро и горячо. А наглая рожа исполнителя сама в тот же миг всплыла перед глазами. Глеб… какая же он крыса!

Я вернул телефон Дане, переваривая увиденное.

— Кто это прислал — можно посмотреть?

Даня сглотнул и стал быстро объяснять. Якобы скрин всплыл в предложке какой-то там группы и прислали его анонимно. Я не понял половины сказанного, но выпытать, кто именно первый вытащил всё это из нашего чата, не выпытал.

— Они теперь всё это видят, — сказал Даня. Голос у него сел.

Вариантов было мало. Леону этот слив сейчас был невыгоден: он любил бить публично, с улыбкой и зрителями. Оставался Глеб. Обиделся в столовой, вышел из чата первым, увёл своих следом. Классика жанра: не вывез вживую — ударил из-за угла.

Даня терпеливо ждал инструкции, что делать дальше. Я положил ему ладонь на плечо, чуть сжал.

— Даня, слушай сюда. Сейчас они хотят, чтобы вы начали оправдываться, удалять сообщения, выходить из чата и делать вид, что ничего не писали. Вот этого им и не дадим. А крысу я вычислю. Иди передай пацанам, что всё под контролем.

Даня выдохнул, убрал телефон и пошёл обратно почти бегом. Я достал свой и открыл чат. Там уже начиналась паника. «Кто слил?» «Удалите мои сообщения». «Блин, это видел?» «Я выхожу». «Кто крыса?» «Это подстава». Мой маленький отряд мог развалиться быстрее, чем собрался.

Я остановился посреди коридора, чтобы никто не мешал, и записал очередное голосовое:

— Страхи вы написали правильно. Бояться не стыдно. Стыдно сливать своих.

После этого я убрал телефон. Подлянка случилась настоящая. Это был удар по доверию. Глеб или кто-то из его дружков отлично понимал, куда бьёт. Или был достаточно туп, чтобы не понимать, но результат от этого не менялся.

На этом злоключения не закончились. Не успел я свернуть за угол, как увидел картину маслом. В кабинете, в котором была открыта дверь, шёл тренинг Феди. Наш пострел везде поспел… Федя стоял с указкой у стены, на которой висели плакаты с добрыми словами про принятие, границы и внутреннюю опору, между которыми висел большой экран. А чуть в сторонке, втягивая голову в плечи, стоял один из синих пацанов, примкнувших ко мне.

На экране застыл тот самый скрин из чата «Самооборона Михалыч»… а Федя тыкал в экран указкой.

Уши у синего бедолаги горели, глаза упёрлись в пол, а руки сжались в кулаки до белых костяшек.

— Ребята, смотрите, — говорил Федя, указывая на выделенную строчку. — Здесь мы видим, как группа, собранная вокруг силовой фигуры, начинает романтизировать страх. Это опасно. Очень опасно. Человек признаёт тревогу, и это само по себе важно. Но дальше тревогу могут превратить в агрессию. За словами «команда» и «самооборона» иногда прячутся давление, зависимость и культ силы. А физическое противостояние может дать ложное ощущение контроля.

Синие тихо хихикнули. Мой пацан ещё ниже опустил голову.

Вот тебе и куратор… сука ты, Федя, а не куратор. Сознательно давишь на пацана. Тот, кстати, заметил меня, и в его глазах на миг мелькнула надежда.

Я вошёл не сразу. Сначала постоял в дверях пару секунд, чтобы все успели меня увидеть. Синие перестали хихикать один за другим. Указка Феди застыла возле экрана. Мой пацан поднял голову, и в этом взгляде было столько надежды, что внутри у меня аж холодок пробежал.

Я коротко кивнул пацану и вошёл в кабинет. Федя повернулся ко мне, и его мягкое выражение лица тотчас сползло.

— Некрасиво, Федя, — процедил я. — Очень современно. Страхи своих же пацанов на экран вывел, чтобы остальные поржали? Это чтобы групповая устойчивость прямо выросла сантиметров на пять?

Перепуганный и забитый пацан поднял глаза на секунду и тут же снова уставился в пол. Федя грозно выпрямился. Указку опустил и сложил руки перед собой, как на занятии.

— Мы работаем с уязвимостью, — холодно бросил он.

Я заметил, как кожа на шее Феди пошла пятнами. Он понимал, что я застал его в плохом кадре. Очень плохом. Прекрасная композиция, хоть на конкурс педагогического саморазоблачения.

Я не стал ничего отвечать этому упырю. Достал телефон и молча сфотографировал экран. Потом Федю с указкой и пацана, стоящего перед всей группой.

После этого нашёл шнур от экрана на стене и выдернул из розетки.

— Роман Михайлович, вы сейчас нарушаете процесс! — взвизгнул Федя.

Хотелось удавить эту падлу прямо здесь. Но я понимал, что за таким жестом подоспеют последствия. Если сломать Феде нос сейчас или разбить его головой экран телевизора, визга потом будет столько, что мама не горюй. А Федя получит отличный способ избавиться от меня и навести марафет в своих отчётах. Ну и заодно содрать всё с тех пацанов, как он сейчас унижал пацана на глазах у остальной синей группы.

Нет, позволить Феде такой роскоши я не мог.

Да и слишком легко он отделается в таком случае. С такими надо поступать жёстче — бить тем же оружием, которым они пользуются сами.

Я измерил Федю взглядом с ног до головы.

— Козёл ты, — едва слышно сказал я.

Он смотрел на меня с плотоядной ухмылкой, явно считая себя победителем.

— Не нравится, да? А я ещё даже не начинал, — так же тихо ответил он. — Не на того ты полез, Ромочка.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак до хруста. Но я волевым движением заставил себя кулак разжать. В девяностые разговор строился бы совсем иначе. А сейчас… сейчас я подошёл к синему пацану, положил ему руку на плечо и кивнул в сторону выхода.

— Пойдём.

Пацан в ответ только кивнул и, опустив голову, вышел вслед за мной из кабинета. В коридоре он наконец сдался. Слёзы сами потекли по щекам, хотя он пытался зло вытереть их рукавом и сделать вид, что это просто лицо у него такое мокрое от ненависти.

— Роман Михайлович… я их ненавижу! — выпалил он.

— Бывает, — сказал я. — Всему своё время. А сейчас слёзы вытри, боец. Они именно этого и добивались. Ты же не хочешь давать им то, что они так старательно выпрашивали?

— Не хочу… — честно признался он. — Я бате расскажу. Он их в порошок сотрёт. И Федю этого… ненавижу!

Он изо всех сил пытался держаться, но получалось плохо. Слёзы всё равно шли, желваки на скулах ходили, а кулаки сжимались. Реакция на всё это была нужна, тут даже спорить не о чем. Только не такая, чтобы устроить в лагере битву пап, где дети станут поводом для взрослых понтов.

— Отставить жаловаться, — сказал я.

Пацан поднял на меня мокрые злые глаза.

— Но как тогда? В морду дать? Научите, как этого Федю… бам-бам по бороде⁈

Он возбуждённо выбросил перед собой два удара. Получились не удары, а какие-то толчки с задранным подбородком. После утреннего зала я даже не удивился. Работать здесь было с чем, но сейчас мне требовалось другое.

— Научу, — сказал я. — Обязательно. Только не сегодня и не с Феди начнём.