Федя часто моргал, ёжась от холода. Вылезти из родника без лестницы не представлялось возможным — края по периметру были покатые и покрытые илом. Федя даже честно попытался, но только вот не получилось ни черта.

Ледяная вода очень быстро снимала с человека всё лишнее. У Феди из голоса уже ушли семинарские интонации, а остался голос обычного мужика, попавшего в неприятную и холодную ситуацию.

— Ты больной⁈

— Я психолог, — невозмутимо ответил я. — И настало время твоей терапии, Федь.

Тот ещё раз попробовал ухватиться за край досок. Край был мокрый, гладкий, рука у него соскользнула. Он выругался, снова ухватился, подтянулся чуть выше, но тут же съехал обратно в воду. Родник был неглубокий, я стоял рядом, лестница лежала под рукой. Опасности тут было меньше, чем в Фединой объяснительной. Зато воспитательный эффект шёл очень даже бодро.

— Рома, поставь лестницу, — процедил он. — У меня ноги сводит. Ты понимаешь, что я могу жалобу написать?

— Понимаю. Только сначала тебе надо из родника вылезти. А с этим у тебя пока объективные организационные трудности, — я подмигнул.

Федя посмотрел на лестницу, понимая, что заполучить её не выйдет. Злость в нём боролась с холодом.

— Это шантаж, — зашипел Федя.

Он стукнул ладонью по воде. Брызги полетели на доски.

— Чего ты хочешь?

— Правды.

Он попытался снова подтянуться на руках. Доски подвели его второй раз. Федя выругался уже тише и остался у края, держась за мокрый выступ. Вода доходила ему примерно до груди, плечи дрожали. Лицо он ещё пытался сохранять, но решимость из него уже утекала вместе с каплями по подбородку.

— Спрашивай, что хотел, — обречённо выдавил Федя.

Он поднял глаза и тяжело уставился на меня. На пару секунд с него слезла вся эта методическая мягкость, и наружу выглянул человек — злой и цепкий. Вот с таким Федей разговаривать было проще.

— Кто сказал Елене Сергеевне прийти в спортзал? — спросил я.

Федя растерялся — я это сразу понял. Он явно готовился спорить про родник и утренний цирк в спортзале.

— Так она администратор, — ответил Федя после короткой паузы. — Её работа — контролировать режим, если ты не знал, Рома!

— То есть Елена Сергеевна сама почувствовала, что в спортзале пацаны будут делать выбор, и пришла на запах демократии? — усмехнулся я.

— Да! — охотно соврал Федя, думая, что я клюнул. — Всё так и есть…

— Ладно, так значит так — подам заявку на участие в «Битве экстрасенсов» от её лица.

— Каких экстрасенсов, Рома, что ты такое несёшь⁈

Про «Битву экстрасенсов» я видел в одном из коротких видео в запрещённой социальной сети. Там женщина с причёской каре держала в руках череп и свечу. А заодно интересовалась у «мёртвых» о судьбе затопленных к двадцатилетней давности.

— Ну чтобы она проявила свои экстрасенсорные способности и нашла твою примерзшую жопу на дне родника, — пояснил я. — Поверь мне, там и не такое вытворяют.

Феде было явно не до занимательных бесед. По поверхности пошли мелкие круги. Федя молчал и пытался согреться, активно двигаясь, но молчал уже из последних сил.

— Вода холодная, Федь, — поторопил я. — Долго молчать вредно. Особенно для твоего будущего семейного счастья.

Он резко посмотрел на меня.

— Ты больной.

— Это потом обсудим. Сейчас на повестке Елена Сергеевна.

Федя выдохнул, стараясь взять себя в руки. Он выбирал между двумя плохими вариантами.

— Я написал ей, — признался он наконец.

— Когда?

— Когда понял, что ты устраиваешь самодеятельность.

— До выбора, я верно понимаю?

— Ситуация уже была нездоровая… — он попытался юлить.

— До выбора, Федя? Вопрос закрытый.

Куратор синих стиснул челюсти до скрипа эмали.

— Да, — выдавил он.

— Хорошо. Елена Сергеевна была предупреждена заранее. Ты доволен⁈

Федя открыл рот, но слова не нашёл.

— А директор? — спросил я.

— Елена Сергеевна должна была предупредить Олега Дмитриевича…

— То есть оба были на низком старте? — уточнил я.

Федя охотно затряс головой. Такой паршивец, как он, даже мог собственную мать продать, если с ним сойдутся по цене. Честно, я думал, что он будет колоться куда дольше.

Я дал ему несколько секунд помёрзнуть уже с этим безмолвным ответом.

— Второй вопрос, — сказал я. — Что будет в твоей объяснительной?

— Факты!

Он оскалился. Зубы у него уже начинали стучать, но он пытался держать лицо. Упрямый и неприятный типочек. Полезный в качестве источника информации.

— Несанкционированное вмешательство в работу синей группы, — начал он. — Перетягивание детей. Эмоциональное давление. Нарушение режима. Риск дестабилизации программы.

— Складно.

— Потому что это правда.

— А скрин со страхами? Это тоже правда. Его ты приложишь?

Федя снова замолчал. Вопрос получился хороший.

— Не приложишь? — деланно удивился я.

— Это отдельная ситуация.

— Удобно. Когда дети переходят ко мне — это значит такая программа. А когда ты разбираешь чужой страх на экране перед группой — отдельная ситуация.

— Скотина ты, — выдохнул Федя.

Я посмотрел на него почти сочувственно.

— Сейчас прозвучало эмоционально небезопасно.

— Вытащи меня.

— После последнего вопроса.

Он закрыл глаза, будто считал до десяти. Может, до двадцати. Толку только от этого не было никакого.

Федя мотнул головой, вода брызнула с волос ему на лицо. В кабинете он бы уже десять раз перебил меня словами вроде «корректно», «этично», «в рамках программы». Тут всё это как само собой сошло на нет.

— Последний вопрос, — сказал я. — Что я должен был написать, если бы красные посыпались?

Федя сразу перестал ёрзать.

— Не знаю, что ты себе придумал.

— Знаешь.

Объяснять ему, почему я спрашиваю то, что и так должен знать в холодной воде надобности не было. Сейчас, когда ему уже сводило организм, единственное, о чём думал Федя, так это о том, как выбраться. Тоже, кстати, очень удобно — не надо юлить и придумывать объяснения и оправдания, почему я вдруг всё забыл.

Но при том, что Феде очень хотелось вылезти из родника, на этот раз он потянул с ответом. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся одним уголком рта, но его снова передёрнуло от холода. Считал, что этот вопрос безопасный и он отвечает то, что я и так должен был знать.

— Что альтернативное лидерство усиливает групповую агрессию, — выдал Федя.

Я промолчал, хотя он ждал реакции.

— Что силовая мобилизация даёт краткосрочный эффект, но разрушает устойчивость. И методика нежизнеспособна.

По сути, мне было абсолютно плевать, что именно я должен был написать в заключение. Куда важнее было другое — этот короткий диалог с Федей напрямую указывал, что Леночка, директор и Федя были в одной лодке. До этого у меня ещё оставалась какая-то надежда на то, что Леночка тут ни при делах, но теперь она пропала.

— А если я удержу группу? — спросил я.

— Тогда вся эта бумага летит к чёрту, — зашипел Федя. — Только ты забыл, что вслед за ней полетим все мы.

Я ещё пару секунд смотрел на Федю сверху. Вода у родника была прозрачная и ледяная. Она не интересовалась грантами, методиками, должностными инструкциями и прочей мишурой. Просто брала за шкирку и показывала, сколько в тебе настоящей стойкости, когда вокруг нет тёплого кабинета.

Федя рванул ко мне.

— Всё, Рома. Хватит!

— Ты прав, хватит, — согласился я.

Я вернул лестницу в родник и даже подал Феде руку, чтобы помочь ему выбраться на сушу. Федя охотно схватил протянутую руку, вылез на край. Но я его руку не отпустил.

— Запомни, Федя, — спокойно сказал я. — Ты можешь писать на меня объяснительные, служебки, докладные и хоть роман в трёх томах про то, как Роман Михайлович нарушил тонкую экосистему детского счастья. Это твой спорт, занимайся.

Федя молчал. Вода стекала по его лицу, капала с подбородка, падала обратно в родник мелкими частыми точками.

— Но если ты ещё раз полезешь через пацанов, их страхи, сливы, скрины и заранее подготовленные выводы, сегодняшняя ситуация будет только лишь цветочками.

Федя поднял взгляд.

— Ты сейчас серьёзно?

— Очень.

Он скривился, но промолчал. Феде очень хотелось огрызнуться, я это хорошо видел. Даже губы чуть шевельнулись. Но мокрому замёрзшему человеку всё-таки трудно красиво язвить, когда зубы начинают постукивать.

— И ещё, — продолжил я. — Передай своим собственникам, что ещё один необоснованный выпад против красных, и я подниму родителей других учеников. И тогда прилетит не только исполнителям, но и заказчикам тоже.

Федя усмехнулся, пытаясь вернуть себе лицо.

— Ты блефуешь, Рома. Ты сам в этом дерьме по уши…

Я промолчал, выдерживая его взгляд.

— Проверь, — отрезал я.

Федя первым отвёл свой взгляд, ответить-то было нечего. Прикидывал, гадёныш, смогу ли я вынести это наружу так, чтобы администрация уже не замяла всё внутри лагеря?

Вопросов у Феди прибавилось. Ответов, правда, поубавилось. Это его бесило.

— Ты думаешь, родители тебе поверят? — спросил он.

— Я ничего не думаю, Федь. Я говорю тебе, как будет, если ваша шайка не угомонится.

— Ты устроишь пожар…

Он резко отвернулся, потом снова посмотрел на меня. Мокрые волосы прилипли ко лбу, сам он трясся, как осиновый лист на ветру.

Я чуть смягчил голос. Сейчас давить дальше было уже ни к чему. Федя теперь должен был понять, что у него остался нормальный выход. Конечно, при условии, что он включит башку.

— У тебя есть рабочий вариант, — заговорил я. — Готовь своих к пейнтболу честно. Своей методикой, упражнениями. Пусть твои синие выходят на поле и показывают, что твоя система держит удар лучше моей. Выиграешь — я при всех подниму руки и признаю, что проиграл. Мне не нужна победа любой ценой.

Федя нахмурил свои кустистые брови, сейчас мокрые. Но ничего на это не ответил, хотя, безусловно, запомнил мои слова. Пар изо рта у него почти не шёл, но зато вид у него был такой, будто он сейчас задымится от злости.

— Ты меня услышал? — спросил я.

— Услышал…

— Свободен.

Федя прошёл к скамье и схватил полотенце. Растирался резко, будто пытался стереть сам факт нашего с ним разговора. Я стоял рядом и ждал. Торопить его уже смысла не было. Главные слова были сказаны, главные ответы были получены. Теперь Федя заново собирал себя в человека, который через пять минут будет стоять у директора и говорить про факты. Ну а там, в кабинете у Олежки, как раз и будет ясно, насколько он меня услышал.

Полотенце быстро потемнело от воды, и он бросил его на лавку. Надел футболку, натянул спортивный костюм. Ткань тут же пошла мокрыми пятнами. Носки на мокрые ноги лезть не хотели. Федя сел, засунул пальцы внутрь носка, попытался натянуть, носок скрутился и тоже намок. Он выругался себе под нос. Всё-таки справился с первым носком, взял второй.

Кроссовки, ещё недавно чистые до блеска, теперь стояли рядом с грязной лужицей воды. Федя сунул ногу, взял шнурки и затянул слишком резко. Узел получился кривой. Второй кроссовок пошёл ещё хуже. Федя нервничал, пальцы не слушались, а я, гад такой, наблюдал и не помогал. Ничего, психологическая поддержка у нас сегодня была дозированная.

— Ты правда не понимаешь, что сейчас делаешь, — буркнул он, завязывая второй шнурок.

— Понимаю. Вот иду вместе с тобой писать объяснительную.

— Ты идёшь против договорённостей.

Федя поднял голову. Мокрые волосы всё ещё лезли ему на лоб, и он раздражённо смахнул прядь. Вот даже интересно, какого эффекта он добивался, чтобы я что? Переобулся на лету?

— Пойдём к Олегу, — позвал его я.

Развернулся и пошёл по дорожке, кивком указав Феде идти за мной. Федя не слушался и медленно поплёлся где-то сзади, чавкая мокрыми кроссовками. Спортивный костюм сидел на нём криво, мокрая футболка под ним липла, волосы он пригладил рукой, но только толку не было. Вид у него был злой и помятый, но, правда, уже не опасный. Опростоволосился Федя и опростоволосился конкретно.

— Ты думаешь, одного меня прижал и всё понял? — зашипел он из-за спины. — В кабинете так разговаривать не получится.

— Конечно. Там вода только в кулере, — хмыкнул я. — А ты ещё поговорить хочешь, Федь? Я-то смотрю, что ты в них самый разговорчивый оказался.

Он отвечать не стал.

Мы прошли к административному корпусу. Со стороны столовки донёсся чей-то смех, потом Борин бас, сменившийся общим гвалтом. Значит, мокрая банда по пути в столовую уже пересказывала родниковую битву с поправкой на героический эпос. К обеду, чувствую, выяснится, что Глеб улетел в воду метров на шесть, а я и того дальше.

Федя шёл рядом и постепенно возвращал себе человеческий вид. Сначала он только зло сопел, придерживая полотенце на плече, потом выровнял шаг, поправил мокрую олимпийку. В общем, делал всё, чтобы снова стать куратором перед заходом в директорский кабинет.

Наживку, которую я бросил ему чуть раньше, Федя заглотил. И всю дорогу от родника в лагерь я ждал, когда он наконец заговорит. Федя изо всех сил хотел выглядеть незаменимым специалистом, самостоятельным носителем мягкой методики и тонкой душевной организации. А вышло, что он всего-навсего первый мокрый винтик в чужой машине, который начал скрипеть раньше остальных.

— У кого это — у них? — наконец спросил он.

— Ась? — бросил я, не замедляя шаг.

— Ты сейчас наговариваешь. Я действовал исключительно сам…

В общем-то желание у куратора было вполне себе понятно. Федя понял, что на роднике сболтнул лишнего, и теперь хотел хоть как-то отмазаться от своих же слов.

Вот только я не вступал ни в какой диалог, тем самым не давая куратору синих землю под ногами для разбора. Что называется, не дождётесь.

Пацаны у столовки всё ещё орали.

— Это Спарта! — крикнул кто-то, и вся толпа там загудела.

Федя сзади издал порцию медленно раздельных звуков, похожих на раздражённое шипение. Для него этот крик звучал хуже любой жалобы: пацаны охотно тащили родник с собой, а не его формулировки про травмоопасность.

— Ты гордишься этим балаганом? — спросил он.

— Пацаны едят, смеются, меня всё устраивает, — ответил я.

Федя хотел ответить, но долго думал, поэтому ничего сказать так и не успел. Мы уже подошли к административному корпусу. Белая дверь, ступеньки — на крыльце стояла Елена Сергеевна. Руки у синеглазки были сложены перед собой, лицо сухое, собранное. Она увидела мокрые волосы Феди, его помято-мокрую олимпийку, мои ещё влажные штанины и не повела даже бровью. Вот это выдержка у барышни — даже позавидовать можно. Прилетели бы инопланетяне, она бы, наверное, спросила у них пропуска.

— Олег Дмитриевич ждёт, — сразу ввернула она.

— Мы тоже по нему соскучились, — я улыбнулся.

Елена Сергеевна нахмурилась и посмотрела на меня, как будто я пятно на чистой скатерти. Федя словно почувствовал поддержку, сразу приободрился.

— Прошу, — сказала Елена Сергеевна и открыла дверь.

Мы вошли внутрь. В коридоре пахло свежесваренным кофе, и я бы, пожалуй, не отказался от кружечки натурального, да как-то никто не предлагал.

Елена Сергеевна, цокая каблуками на высокой шпильке, повела нас к приёмной. Федя теперь шёл чуть впереди меня. Чем ближе был кабинет директора, тем увереннее становился его шаг. Мокрая кофта, конечно, портила образ, зато глаза у куратора синих снова начали блестеть привычной уверенностью. Он возвращался на свою территорию. У каждого зверя есть любимый куст. У Феди этим кустом была административная процедура.

В приёмной стояли несколько стульев вдоль стены, стол с папками и старый кулер, странно булькающий. На подоконнике лежал журнал посещений. Рядом с ним кто-то оставил чашку с недопитым кофе. Кофе успел покрыться тонкой плёнкой — таким вот «добром» меня бы наверняка захотели угостить.

Но внимание привлекло другое. У стены, опершись спиной и держа руки в карманах, стоял мужчина. Лет сорок, короткая стрижка, спортивная куртка, часы на запястье. Одет он был просто, но вещи были дорогие.

Мужчина поднял взгляд. Посмотрел на нас по очереди, сразу приметил мокрый след на полу у Фединых кроссовок. Лицо у него почти не изменилось, но уголок губ едва заметно приподнялся. Оценил, запомнил и поставил мысленную галочку.

Федя заметил его и впервые после родника почти улыбнулся. Мне даже стало по-настоящему интересно. Мокрый, злой, с перекошенной кофтой, а улыбается.

Федя подошёл к мужику, протянул руку, и они обменялись рукопожатиями.

— Роман Михайлович, познакомьтесь, — Елена Сергеевна представила мне незнакомца. — Кирилл Андреевич.

Мужчина руку сразу не протянул — просто посмотрел на меня оценивающе. Ну не хочет здороваться, я и не заставляю. Хотя, безусловно, интересно, что это за ферзь и что здесь делает? Что-то подсказывало — этот мужичок здесь явно не просто так.

Елена Сергеевна ещё посушила воздух взглядом, а директор за дверью наверняка готовил строгое управленческое лицо.

— В кабинет, — уверенно бросила синеглазка.

Она открыла дверь в кабинет директора.

— Олег Дмитриевич, можно?

— Заходите, да-да, — подтвердил директор.

Олежка сидел за столом. Перед ним уже лежала папка. Сверху виднелись распечатанные листы, скрепка, несколько подчёркиваний ручкой на полях.

Что касается моей догадки, что этот Кирилл Андреевич здесь не случайно, так догадка оправдалась — этот мужик тоже зашёл вместе с нами в кабинет.

Директор поднял глаза, посмотрел сперва на Федю, задержался на его мокрых волосах, потом перевёл взгляд на меня. Лицо у Олежки осталось спокойным, но пальцы на папке чуть сдвинулись.

Кирилл Андреевич остановился у двери, как будто занял место так, чтобы видеть всех сразу. Федя остался сбоку, тоже не став присаживаться на стул мокрой жопой. Он был всё такой же мокрый и помятый, но теперь Федя уже улыбался в открытую, как будто наконец добрался до своего сюрприза.

Сюрприз действительно был — вот в этом самом Кирилле Андреевиче, стоявшем у стены с невозмутимой рожей. И сейчас мне предстояло узнать, в чём именно этот сюрприз заключается.

Будем глядеть.