— Большинство сделало выбор, — елейно пропел Федя. — Самое время зафиксировать результат. Как хорошо, что вы оказались здесь, Олег Дмитриевич! Я смотрю, и Елена Сергеевна подоспела, здравствуйте.

Синеглазка тоже была здесь. Интересненько… я прекрасно понимал, что эти двое появились здесь явно не просто так. Выходит, и Леночка, и Олежек тоже были участниками схемы. Всё с вами понятно…

Мне даже стало очевидно и другое — очень похоже на то, что выбор Леон сделал не просто так.

Федя всё устроил? Если так, то тут он сделал правильный ход. Гад, конечно, но не дурак. Позвать администрацию сейчас значило превратить моё поражение из шумной сцены в официальный факт. Красиво настолько, что хоть бери, сразу заворачивай решение в протокол и ставь печать.

Елена Сергеевна и Олег Дмитриевич остановились у входа. Картина для них была красноречивая. Справа мой ряд — красные майки, часть пацанов, Глеб, Ренат и мой клуб «молодых несчастий» в лице Добрыни, Мирона, Елисея и Ярика. Даня чуть сбоку с припёку. Слева ряд Феди — Леон, Марат, Лёха Кондратенко, Матвей, Савва, Артур и остальные.

Часть синих.

Часть красных.

Всё то, что директору хотелось бы видеть собранным, сейчас раскололось пополам, как спелый арбуз.

Олег Дмитриевич медленно снял очки, протёр их платком, надел обратно.

— Что произошло? — спросил он.

Федя сразу проявил инициативу. Он-то был готов, и не удивлюсь, если сам вопрос, как и ответ, будет формальностью.

— Олег Дмитриевич, Елена Сергеевна, мы провели добровольный выбор между методиками. Роман Михайлович сам согласился. Более того, сам предложил, скажем так, спор. Результат перед вами. Большинство детей выбрало синюю группу.

Елена Сергеевна воодушевилась, посмотрела на меня вопрошающе.

— Роман Михайлович?

— Так и есть, — я не стал юлить. — Договорённости существовали. Если выигрываю я, то Фёдор окунается в родник, а если он — я пишу заявление по собственному желанию.

Федя тут же подхватил:

— Вот именно. И теперь, согласно условиям, Роман Михайлович должен признать, что его методика держалась на принуждении, и написать заявление.

Олег Дмитриевич спросил так, будто первый раз об этом слышал, хотя верилось мне в это с трудом.

— Было такое условие? — спросил он, будто не поверил, что я не начал юлить.

— Было. Выигрывает тот, за кем будет большинство, — подтвердил я.

В зале кто-то тихо присвистнул. Кажется, Витя. Елисей за моей спиной выругался себе под нос.

Елена Сергеевна вскинула брови удивлённо, ну или просто изобразила удивление на своей милой мордашке.

— Вы понимаете, что сейчас сами подтвердили основания для отстранения? — выдала она.

На эти слова я не ответил, зачем толочь воду в ступе. Мы всё уже и так проговорили.

Федя с наглой рожей кивал, упиваясь минутой своего триумфа. Ему это нравилось, я вообще впервые за время нашего знакомства видел его таким довольным.

— Мы уже видели, к чему приводит самодеятельность Романа Михайловича, — продолжил вещать он, как Ленин на пленуме. — Сейчас есть добровольное подтверждение: дети выбирают не его. Значит, нужно закрыть вопрос до нового инцидента.

— Красиво говоришь, — заметил Глеб.

Федя повернулся к нему.

— Глеб, сейчас говорят взрослые.

— Так я и слушаю, но рот мне не надо закрывать, — сказал Глеб.

Синие загудели. Леон усмехнулся краем губ. Олег Дмитриевич резко посмотрел на Глеба, и тот замолчал, но сжатые кулаки не разжал.

Елена Сергеевна нахмурилась.

— Ситуация действительно вышла из-под контроля. Роман Михайлович, я предупреждала, что усиление конкуренции в группе даст цепную реакцию.

Хотелось рассмеяться в голос, вся эта процедура, происходящая сейчас, напоминала спектакль.

Олег Дмитриевич смотрел на меня внимательно.

— Роман Михайлович, что вы можете сказать?

— Пока ничего, — ответил я. — Интересно вас послушать.

Федя усмехнулся и подошёл к стулу, где лежали остатки маек.

— Элеонора Филипповна, душенька, у вас найдётся лист чистый?

Элеонора нехотя зашла в свою подсобку, вышла оттуда уже с чистым белым листом.

— Спасибо, ну а ручка у меня есть, — хмыкнул Федя.

Федя протянул лист и ручку мне.

— Пишите, Роман Михайлович, — громко сказал он. — Заявление по собственному желанию.

Я не взял лист. Просто смотрел на него.

Леон стоял в синей майке и больше не улыбался. Теперь он внимательно наблюдал. Кажется, ему было интересно, что я сделаю, когда он поставил взрослого в неудобное положение и ждёт, сумеет тот вылезти или начнёт барахтаться.

Естественно, что пацан думал, что это он хозяин ситуации и своим неожиданным ходом загнал меня в тупик.

Глеб же сжал кулаки. Глаза у него были злые, пацан был готов сорваться, но понимал, что даже один шаг сейчас испортит всё.

Ренат, доверившийся мне, стоял белый, как тот самый лист, который протягивал мне Федя. Он-то прекрасно понимал, что если меня сейчас снимут, Федя ему припомнит ночёвку у красных, выбор майки и всё остальное.

Добрыня нервно сглотнул.

— Роман Михайлович… — начал он.

Я чуть повернул голову.

— Всё нормально, Добрынь.

Он замолчал, но видно было, что пацан готов был ляпнуть что-нибудь, лишь бы меня вытащить. А этого нельзя было допускать.

Я невольно скользнул глазами по троице в составе Артура, Саввы и Матвея. Матвей скрестил руки на груди. Савва рядом теребил край синей майки. Артур смотрел куда угодно, только не на меня.

Федя тотчас поймал мой взгляд на пацанах.

— Ах да, Елена Сергеевна, Олег Дмитриевич, совершенно забыл рассказать вам о том, что происходило сегодня ночью, — заговорил он. — Вы понимаете, если я раньше ещё украдкой надеялся, что психологические методы Романа Михайловича и имеют под собой научную почву, то после сегодняшней ночи я полностью разочаровался в его методике.

С этой тройкой всё выходило довольно-таки мерзко. Их уже почти записали в пострадавшие прилюдно. Ещё немного — и Елена Сергеевна попросит их отдельно рассказать, как они пережили ночной педагогический террор с пастой и пухом. И, понятное дело, пацанам это не могло понравиться.

Федя, видя, что я не спешу брать лист, завонял.

— Ну? Что замолчали, Роман Михайлович?

— Любуюсь, — сказал я.

— Чем?

— Да тем, как ты своими пацанами жертвуешь ради своего личного блага, — я говорил одними губами.

Да, было тихо, но Олег Дмитриевич, Елена Сергеевна и Элеонора Филипповна ничего не слышали. Но мой расчёт был на другое. Мои слова слышали Савва, Артур и Матвей. И именно этого я сейчас и добивался. Я хотел, чтобы пацаны узнали правду про своего замечательного куратора.

— Рома, сейчас не время для пикировки, — зашипел Фёдор.

— Согласен. Только у меня к тебе встречный вопрос, Федя. Ты сейчас что, собираешься своих пацанов слить? Не знаю, откуда ты узнал о том, что произошло прошлой ночью. Вот только мне почему-то кажется, что пацаны не подписывались на то, чтобы ты личное выносил на публичное?

Федя сглотнул, на миг, всего на миг, почувствовав, что почва уходит из-под его ног. Интуиция у мужичка была развита.

Я боковым зрением видел, как напряглась троица пацанов. Они тоже прекрасно понимали, что сейчас происходит. И что их любимый Федя готов вывернуть изнанку сегодняшней ночи и рассказать про это всем подряд. Разумеется, пацанам это не нравилось, не могло нравиться по определению.

— Я… я… — Федя пытался лихорадочно подобрать слова.

Я не дал ему такой роскоши, как подумать, и нанёс следующий удар.

— Ты, Федя, видимо, не понимаешь, как несладко будет пацанам, если ночная ситуация просочится к Лене и Олегу. Но тебе же плевать, да, Федя? Главное, чтобы приятно было тебе?

— Ты ничего не понимаешь, — куратор синих тотчас попытался спрятаться за психологическими заумными формулировками. — В моей группе ребята настолько осознанные, что они не мыслят такими категориями, о которых ты сейчас говоришь. Ребята проработанные…

Не знаю, насколько длинную речевую простыню собрался разворачивать Федя, но я опять его перебил.

— Федя, а ты у самих пацанов спросил-то? Какими категориями они мыслят? Мне вот почему-то кажется, что ни один нормальный пацан не осознает себя в пуху с ног до головы, как цыплёнок. Ассоциация сразу нехорошая появляется, знаешь ли.

Пацаны слушали напряжённо. Федя покосился на них. Олег Дмитриевич и Елена Сергеевна пока что терпеливо ждали, видя, что между нами происходит какой-то разговор. Возможно, спокойствие руководства было связано с тем, что они видели эту ситуацию уже окончательно решённой. И довести всё это дело до моего увольнения по собственному желанию оставалось, по сути, делом техники.

— Вообще-то ничего бы этого не было, — Федя ухватился за последнюю соломинку, прекрасно видя, насколько напряжены парни: Савва, Артур и Матвей.

— Федь, ты слышал такую хорошую поговорку — всё, что произошло в Вегасе, остаётся в Вегасе? — я вскинул бровь. — Так вот, то, что сегодня ночью произошло с пацанами, это всё было нашей внутренней кухней. А ты почему-то решил сделать события ночи достоянием общественности. Нехорошо получается, повторяю.

Федя начал краснеть — на его щеках вспыхивали пятна. Точно так, как к событиям готовился Федя, к ним готовился и я. Предательство Леона было откровенным дерьмом, но тем дерьмом, которое я ждал и к которому был готов.

— Так что делать будем, Федь? Сказал «а» — говори и «б» — будешь рассказывать директору и Лене о ночных делах?

Федя замотал башкой, показывая, что он не согласен с моими словами, но не успевая сформулировать мысль.

— Рома, ты мне слово давал, что если моих синих будет большинство, то ты подписываешь заявление по собственному желанию. А сейчас пытаешься выкрутиться.

— Нет, — возразил я. — Я просто придерживаюсь принципа — не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

Федя было хотел возразить, но, не успев сказать ни слова, осёкся. А осёкся потому, что сработал мой расчёт.

Матвей, Савва и Артур, вся эта троица, стоявшая чуть поодаль и слышавшая наш с Федей диалог, начала спешно снимать майки.

— Ребята, вы чего? — растерялся Федя.

Но никто не ответил.

Федя всё ещё держал белый лист передо мной. А пацаны, все, дружно, подошли к табурету, где по-прежнему лежали красные футболки.

— А можно, Роман Михайлович? — спросил Матвей.

— Нужно, — ответил я.

Понятное дело, что все трое меня не переваривали. Ну не нашли мы пока с пацанами общий язык, не нравился им я. Ну и я не был стодолларовой купюрой, чтобы всем нравиться. Они, впрочем, тоже. Но прямо сейчас, как бы это ни звучало, пацаны чувствовали себя в большей безопасности именно в моей группе.

На это я и рассчитывал.

Играл на тоненького? Есть такое дело, отрицать не буду. Но главное правило риска — понимать, чем ты рискуешь и что получишь взамен. Любой риск должен быть осознанным.

Олег Дмитриевич и Елена Сергеевна смотрели на происходящее ошарашенно. Не нравилось им, как весь их спектакль заканчивается в перерыве между первым и вторым актами.

Все повернулись к троице пацанов.

Федя тоже повернулся.

— Ребята, вы свой выбор уже сделали, не устраивайте спектакль, — начал он.

Ну и тем самым окончательно забил гвозди в крышку своего педагогического гроба.

Матвей в ответ усмехнулся.

— Так вы же сами говорили, что это наш выбор. И сами сказали, что никак влиять на этот выбор нельзя.

Федя заметно напрягся. До него стремительно начало доходить, что пацан сейчас говорит совсем не тем текстом, который нужен куратору синих.

И вся его субъектность, самостоятельная позиция, свободное выражение и прочая дорогая витринная мишура за секунду начали сползать с рожи этого урода.

— Конечно, ваш, — не сдавался Федя. — Именно поэтому сейчас важно зафиксировать результат спокойно. Вы уже сделали выбор, оденьте обратно синие футболки.

А вот что произошло дальше, мне и вовсе понравилось так, что даже захотелось аплодировать стоя. Ну и выкрикнуть что-то типа: ай да Матвей, ай да сукин сын!

— Да идите вы на хрен, ФИдор, — бросил пацан.

Развернулся и пошёл к моим красным. Миг подумав, за ним следом пошли Артур и Савва.

— Я к вам не потому, что вы мне нравитесь, — бросил Матвей на ходу, признавшись в своих чувствах. — Вы мне не нравитесь.

— Переживу, — ответил я.

Ну а следом Матвей ещё сильнее меня удивил.

— Зато с вами понятно, — продолжил он. — Накосячил — получил. Сделал — отвечаешь. А тут сейчас получается, что я вроде как пострадавший. Я не пострадавший. Я идиот был.

Савва встал рядом с Матвеем в группе моих пацанов. Артур встал по его другую руку.

Федя наконец пришёл в себя.

— Вот! — сказал он громко. — Вы сами видите. Ребёнок эмоционально нестабилен. Он за две минуты поменял решение под давлением ситуации…

— Фёдор, уж извините, не помню, как вас по батюшке, — перебил я. — Дышите глубже, ровнее, и всё наладится. Или когда пацаны выбрали вас — это была субъектность. А когда передумали — стала нестабильность?

Елена Сергеевна тоже не осталась в стороне.

— Матвей, Артур, Савва, — позвала она. — Вас сейчас кто-то заставлял?

— Нет, — последовал ответ почти хором.

— Они не всегда способны осознать давление, — протявкал Федя. — Я могу дать рекомендации…

Но никто на его слова даже внимания не обратил. Хотя слово «рекомендация» мне понравилось.

— Федя, — позвал я куратора. — Давай-ка лучше я тебе рекомендацию дам.

Я кивнул на лист, который он держал в своей руке.

— Засунь-ка свою бумажку себе в одно место и иди переодевайся. Моржевание тебя ждёт.

Федя в ответ только растерянно хлопал глазами. Возразить что-то по существу он не мог. Лист в его руке затрясся.

Опешил директор. Что делать дальше, Олежек не знал. И как выйти из ситуации так, чтобы не запачкаться, не понимал. Повторю, он предполагал, что идёт на всё готовое. А тут раз — и не получилось ничего.

Олег Дмитриевич медленно прошёл между двумя группами. Посмотрел на красных, перевёл взгляд на синих. Остановился на Леоне. Тот стоял спокойно, паршивец явно получал удовольствие от происходящего. Наконец взгляд директора остановился на мне и Феде поочерёдно.

— Не знаю, что это было, но чтобы оба сегодня положили мне объяснительные на стол!

Директор тяжело выдохнул.

— Ситуация выглядит крайне сомнительно, Роман Михайлович.

— Согласен, — сказал я.

— Для тебя тоже, Федя, — отрезал директор.

Развернулся и вышел из спортзала.

Елена Сергеевна, совершенно растерявшаяся, неуверенно попятилась к выходу. И, не найдя, что сказать, выскочила из спортзала.

Теперь мы с Федей снова остались вдвоём. Хотя почему вдвоём — Элеонора Филипповна тоже была с нами.

— Федя, ну что, пойдём купаться? — совершенно невинным голосом напомнил я куратору синих о нашей договорённости.