В комнату я вернулся уже на честной злости и остатках запаса организма. Ноги гудели так, словно я весь день таскал мешки с цементом, шея всё ещё тянула после подвигов бывшего Ромчика с верёвкой. Ну а голова… голова была забита Фатимой, Петькой с Васькой и Леоном с Глебом.

Карточка отщёлкнула замок. Я толкнул дверь плечом, вошёл и на секунду застыл на пороге.

Комната встречала меня всё той же аккуратностью прежнего обладателя этого тела. Книги на полках, стоящие так, будто их принимали по строевой. Дипломы, сертификаты и грамоты на стене. Со стола на меня смотрел всё тот же маленький Фрейд.

— Ну что, дедушка Зигмунд, — хмыкнул я, закрывая дверь. — Не спишь? Правильно. Тут вообще спать вредно… всё пропустишь.

Фрейд промолчал. Умный мужик. Понимал, когда лучше не лезть.

Я снял рубашку, бросил её на стул, потом передумал и повесил на спинку аккуратнее. Всё-таки комнату я уже начинал воспринимать как свою временную позицию. А позицию захламлять нельзя.

За окном лагерь, подсвеченный фонарями, переживал ночь. Корпуса темнели прямоугольниками, дорожки между ними уходили в ночь, а где-то далеко мигала лампа у КПП. Если смотреть издалека, всё выглядело мирно. Учебный центр для богатеньких подростков, чистый воздух, красивые здания, серьёзные взрослые с правильными словами про развитие личности.

Но теперь мне стало понятно, что под этим всем уже шевелились бабки. Взрослые бабки. Самые поганые.

Я подошёл к столу, взял стакан, налил воды из бутылки и выпил залпом. Вода была тёплая, противная, но организм принял её как подарок судьбы. После разговора с Фатимой хотелось чего-нибудь покрепче, только я и так сегодня слишком многое делал на честном слове. Алкоголь в такое тело сейчас лить — всё равно что бензин в чайник.

Утолив жажду, я всё же взял Фрейда и повернул глазами к стене.

Фатима.

Красивая баба, а ещё умная и опасная. Она знала прежнего Романа ближе, чем положено обычной тётке ребёнка. И она знала главное. Красные должны были провалиться. Лапин должен был стать удобным доказательством. Прежний Роман Михайлович должен был это оформить. А Федя должен был победить методически красиво. Всё как любят взрослые: сначала поджечь сарай, потом вручить грамоту пожарному, который заранее стоял рядом с ведром.

Я поставил стакан на стол и потёр лицо ладонями.

Фатима, конечно, принесла мне мешок новых неприятностей, но утро от этого не отменялось. Красные сами собой крепче не станут, синие сами не определятся, ну и Федя тоже по собственному желанию в угол не уйдёт и не заплачет от раскаяния. Очень жаль, кстати. Я бы посмотрел.

Почему ситуация не изменилась?

Да хотя бы потому, что Леон всё так же оставался главным узлом. Вокруг него всё и крутилось. Фатима могла улыбаться сколько угодно, но нитка всё равно торчала из этого пацана.

Я сел на край кровати, потом сразу поднялся. Сел — и понял, что если не встану тотчас, то просто рухну поперёк покрывала и вырублюсь. А мне ещё надо было хотя бы разложить в голове всё, что принесла Фатима.

Леон — сын Петра Романова.

Глеб — сын Василия Иванова.

Я постоял с тетрадью в руках и даже рассмеялся. Тихо, чтобы не разбудить весь этот элитный зверинец.

Петька. Васька.

Дожили, старые черти. Один меня в прошлой жизни довёл до могилы, второй тоже рядом постоял, а теперь я воспитываю их наследников. Отличная педагогическая практика получается.

Я прошёлся по комнате туда-сюда. Места было мало, зато мысль начала собираться.

Копать всю эту Санта-Барбару целиком сейчас было глупо. Там слишком много всего: старые обиды, женщины, взрослые договорённости, папаши с деньгами и, наконец, какой-то документ, который Леон должен подписать. Если полезть сразу во всё — утонешь.

Нужен конец нитки.

И конец как раз торчал из документа Леона.

Я открыл тетрадь прежнего Романа, пролистал пару страниц. Почерк нервный, строчки местами кривые. «Он знает про деньги». «Спросить Федю». «Вторая флешка». Старые записи теперь выглядели иначе.

Я невольно потер шею. След от верёвки уже не болел так зло, но память тела была штука упрямая.

Ромка сам полез в петлю? Или его аккуратно туда поставили, как стул под ноги?

Вариант с постановкой тоже лез в голову, гадина. Не хотелось так думать о человеке, чьё тело теперь таскал я, но после Фатимы верить в чистые случайности стало совсем трудно.

Впрочем, я был почти уверен, что суть документа он, скорее всего, не знал. Его держали в роли печати, а не участника большой игры.

Вывод? Такой, что первую нитку расклада надо вытаскивать из Леона.

Я закрыл тетрадь, выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Завтра будем ловить нитку.

Я выключил свет, добрался до кровати и рухнул на неё так, что матрас жалобно скрипнул. Последняя мысль пришла уже на краю сна.

Да, конец нитки, как мне виделось, торчал из той самой бумаги, которую должен был подписать Леон. Что за бумага, почему Петька так её жаждет и почему Леон упирается — вот это мне и предстояло выяснить.

С этой радостной мыслью я и вырубился.

* * *

Проснулся я рано.

Первые секунды лежал, глядя в потолок. В голове было мутно, но рабочее состояние пришло быстро.

Я сел на кровати, потёр глаза и взял телефон с тумбы. Вещь уже не казалась дурью, как в начале моего здесь пребывания. Всё-таки к хорошему быстро привыкаешь. Даня вчера худо-бедно показал мне интернет, поиск, соцсети, переписки и прочие радости будущего. До уверенного пользователя мне ещё было как до Парижа раком, но пальцем в экран я уже тыкал с меньшей опаской.

Собираться в тишине не хотелось и я решил включить музыку. Раз тело молодое, лагерь молодой, вокруг подростки, значит, надо понимать, что они слушают. В музыкальном приложении нашёлся какой-то чарт. Судя по всему, песни там ползли вверх от количества прослушиваний. Народ слушает — песня растёт.

Я пролистал список и увидел на первом месте название: «Мальборо».

Сразу в голове всплыл старый фильм. Харли Дэвидсон, ковбой Мальборо и Микки Рурк, кожанки, сигаретный дым и серьёзные мужики в кадре. Я даже оживился.

— Ну посмотрим, что молодёжь сделала с хорошей темой.

Ткнул в треугольник воспроизведения.

Из динамика бодро донеслось:

— Закури-ка Мальборо, позови армян…

Я замер.

Посмотрел на телефон.

Телефон продолжал играть.

— Во как, — прошептал я. — Вот тебе и Микки Рурк. Барев дзес, блин. Армяне то тут причем?

Я послушал ещё немного. Когда дошло до припева, я быстро нажал паузу.

Нет, тут нужна крепкая нервная система. Возможно, даже отдельный курс психологической подготовки.

Я хотел было возмутиться окончательно, но вовремя вспомнил девяностые. У нас тогда тоже хватало такого, после чего магнитофон хотелось спустить из окна без лифта. Так что молодёжь, пожалуй, имела право на свои преступления против слуха.

Я полистал ещё, ткнул в пару композиций, услышал набор звуков, после чего сдался. Нашёл подборку старого рока. Тут приложение внезапно проявило человеческое лицо: плейлисты восьмидесятых, девяностых, рок-хиты, советская классика. Оказалось, я такой не один. Мир менялся, а люди всё равно возвращались туда, где гитара звучала как гитара, а голосу верилось.

Ткнул.

Из динамика пошло:

— Группа крови на рукаве…

Вот теперь организм понял, что утро можно начинать.

Я положил телефон на край стола и посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул всё тот же молодой, худой паренёк.

— Ну что, Ромка, — сказал я отражению. — Продолжим делать из тебя человека.

Музыка играла негромко. За окном светало. Лагерь ещё спал, а я встал посреди комнаты, расставил ноги на ширину плеч и начал зарядку.

Сначала шея. Очень аккуратно. После верёвки любое резкое движение всё ещё отдавало болью. Я медленно повернул голову вправо, потом влево.

Потом подключил плечи. Круговые движения вперёд, назад. Суставы отзывались туго. Тело было молодым, но кабинетным. Словно прежний хозяин относился к нему как к приложению к голове.

Я размял кисти, локти, сделал наклоны. Тело постепенно просыпалось.

Пошли приседания.

Первые десять прошли нормально. На пятнадцатом стало куда труднее дышать. Я упрямо сделал ещё пять повторений и остановился.

Отжимания пошли хуже.

Я упёрся руками в пол, выровнял корпус и опустился. Раз. Два. Три. На пятом мышцы начали ныть. На восьмом руки задрожали. На десятом я остановился и сел на пятки, тяжело дыша.

В прежнем теле, даже в возрасте, я сделал бы больше. Конечно, там многое уже скрипело, ломило и просило покоя, зато тело знало работу. Это тело пока ничего толком не умело. Зато было молодым. И уже привыкало к неизбежности — к нагрузкам. Это было приятно.

Я закончил, вытер пот полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Вид стал малость бодрее.

— Гантели бы сюда, — сказал я отражению. — И можно каждое утро приводить это хозяйство в порядок прямо на месте.

Телефон продолжал играть мелодию Бутусова. Я же быстро умылся, оделся и посмотрел на часы.

До подъёма оставалось пять минут.

И в этот момент снаружи в дверь коротко постучали.

Я открыл и увидел на пороге Федю. Вид у него был идеально-образцовый. Волосы прилизаны, форма чистая, причём каждая складка выглажена. Но вот глаза у Федьки были красноватые, губы он сжал и смотрел на меня зло.

— Доброе утро, — сказал я. — Какими судьбами?

— Утро добрым не бывает, — процедил он.

— Тогда давай ближе к делу. У меня молодёжь сейчас будет общим оздоровлением организма заниматься, поэтому времени у меня на тебя особо нет.

Федя скользнул взглядом по мне, по коридору за моей спиной, видимо ища источник звука:

— Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены… — пел Асмолов.

От текста песни Федя поёжился.

— Я как раз по поводу твоего оздоровления, — ответил он.

— Моего? Польщён.

Я прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди. Делать вид, что я рад его видеть, не стал.

— Ну давай, выкладывай, — поторопил я.

— Ты заставляешь молодых людей идти на родник.

— Серьёзное обвинение. Продолжай.

— Это риск для здоровья. Холодная вода утром, простуда, воспаление…

Я молчал и смотрел на него. Федя видел это молчание по-своему, решил, что его наезд сработал, и начал набирать ход.

— Они боятся отказаться. Особенно сейчас, когда вокруг тебя появилась группа, которая реагирует на тебя как на силовой центр. Ты прикрываешь давление «дисциплиной». Это очень удобно, Роман Михайлович. Назвал принуждение воспитанием — и пошёл дальше.

— Удобство ты любишь, это я уже заметил, — прокомментировал я.

Федя сделал вид, что не услышал.

— После вчерашнего они от тебя зависят, Роман Михайлович. Ты это прекрасно понимаешь. Ты можешь наказать при всех, можешь влезть силой, можешь продавить взрослого — и дети это видят. Потом ты говоришь «добровольно», а они уже заранее знают, какой ответ тебе нужен.

Вот тут рука у меня дрогнула. Совсем чуть-чуть. Хотелось взять Федю за шиворот, затащить в комнату и показать ему разницу между эмоциональной зависимостью и нормальным мужским объяснением. После истории с Добрыней, сливом страхов пацана, желание было вполне здоровое. Организм даже одобрил бы.

Но сейчас было все-таки рано.

Федя, закончив меня лечить, уставился выпученными глазами.

— Ну чего ты вылупился, дядя? — пел Асмолов.

Я выдохнул и усмехнулся удачному попаданию.

— Федя, если тебе завидно и ты тоже хочешь с нами сходить купнуться, скажи прямо. Место в роднике найдём. Вода там демократичная, всех принимает.

Он даже глазом не повёл.

— Мне не смешно.

— А мне смешно, что делать будем?

— Сейчас идём к подросткам, — сказал Федя. — При всех спрашиваем, кто хочет идти добровольно. Пусть каждый отвечает сам. Без твоих команд и угроз.

Я медленно выпрямился.

Вот оно откуда ветер дует.

Федя пришёл ко мне не из-за простуды. Простуда была «фантиком». Ему надо было ударить по мне до спортзала, пока пацаны ещё сонные, злые и не успели сами почувствовать себя строем. Родник он хотел выставить принуждением, меня — самодуром, а красных — стадом, которое гонят купаться под страхом наказания.

Неплохой ход. Для Феди — почти праздник интеллекта.

— Пойдём, — согласился я.

Он на секунду застыл.

— Просто пойдём?

— А ты думал, я сейчас начну плакать, держаться за косяк и просить дать мне ещё одну методическую попытку? Ну, если хочешь, могу тебе условие выдвинуть, чтобы интереснее было, — я вскинул бровь.

Федя сузил глаза.

— Ты слишком уверен в себе.

— А ты слишком долго стоишь у моей двери. В коридоре сквозняк, я только после зарядки, могу простыть. Потом напишу на тебя жалобу за нарушение моей телесной безопасности.

Федя, не зная куда себя деть, сложил руки на груди. Вид у него стал деловой. Вчера у подоконника он тоже бодрился, но там ему мешала моя рука и болевой. Сейчас руками пользоваться было нельзя, приходилось работать головой.

— Какое ещё условие? — спросил он.

— Давай так, Федя: если желающих идти на родник окажется больше, ты прыгаешь вместе с нами.

Федя сначала растерялся, а потом, сообразив, о чём речь, коротко фыркнул.

— Даже пяти подростков не будет.

— Значит, тебе бояться нечего.

Он чуть наклонил голову, и улыбка у него стала тоньше. Глаза блестели от вспыхнувшего в них интереса.

— А если большинства не будет, ты при всех говоришь, что твоя методика держится на принуждении. Потом пишешь заявление и делаешь то, что должен был сделать с самого начала, — всю эту длинную тираду он буквально прошипел.

Значит, Федя был в курсе. Не всего, конечно. Вряд ли ему докладывали про Петьку, Ваську, Фатиму и Леонову бумагу. Но своё место в спектакле он знал отлично.

Старый Роман должен был написать красивое заключение: красные сорвались, методика провалилась, детям требуется мягкий подход. А дальше Федя выходит в белом халате, улыбается и принимает аплодисменты грантовой комиссии.

А я, такой нехороший человек, взял и полез собирать группу.

Непорядок, почти диверсия. Кстати, теперь чуть больше стала понятна мотивация этого урода.

Я посмотрел на Федю. Он явно ждал реакции. Думал, что тем самым поймал меня на свой крючок. Вот только бедолага ещё не догадывался, что он уже был на моём крючке.

— Замазали, — согласился я.

Он даже чуть опешил.

— Ты понимаешь, что сейчас согласился?

— Да, — подтвердил я.

— Я серьёзно.

— И я. Если больше половины идут добровольно — ты прыгаешь. Меньше — я признаю при всех, что методика держится на давлении, и пишу заявление. Так?

— Так, — подтвердил Федя, всё ещё не понимая, где подвох.

— Отлично. Пойдём. До подъёма уже минута…

— Погоди, ты слишком легко принимаешь условия, — перебил он.

— А ты слишком веришь, что комфорт всегда побеждает, — невозмутимо ответил я.

— Потому что дети выбирают комфорт, когда с них снимают страх!

— Дети, хотя детьми мне пацанов трудно назвать, выбирают силу, когда понимают цену комфорта, — сказал я и пошёл за телефоном.

Взял мобильник со стола, выключил музыку, быстро накинул верхнюю одежду и, выйдя в коридор, закрыл дверь и пошёл к лестнице.

Федя пошёл следом, аж покраснев от возбуждения. Он-то думал, что я от этого спора откажусь и он хоть в чём-то, но возьмёт надо мной верх. Что тут сказать, Федя просто не слышал поговорку: индюк тоже думал, да в суп попал.

Я соглашался спокойно. Родник давно перестал быть наказанием. Для пацанов он стал доказательством, что они могут подняться раньше всех, дойти, окунуться, вернуться и потом смотреть на остальных сверху вниз.

Федя этого не понимал. Он шёл рядом и, кажется, уже видел, как красные мнутся у кроватей, трут глаза и бормочут, что сегодня лучше поспать. Бедный специалист по комфорту. Сейчас его ждала встреча с реальностью.

Мы подошли к дверям спален пацанов — каждый к своей. От моего взгляда не ушло, как по лицу Феди скользнула лёгкая тревога. Он явно уже представлял, как будет будить синих и как пацаны будут этому противиться.

— Через пять минут в коридоре, — обозначил я, открыл дверь спальни красных, прежде коротко постучав, и зашёл внутрь.

Федя пробурчал в ответ что-то непонятное и пошёл к своим пацанам.

— Подъём, красавцы! — хотел сходу рявкнуть я.

Но осёкся, честно говоря, сам не сразу поверил своим глазам. Пацаны-то уже не спали. Практически все, а те, кто досыпал, были разбужены товарищами.

— Вставай, Гундус, а то Михалыч тебя сам в родник на руках понесёт!

Неплохо, да… чертовски неплохо, надо сказать.

— Михалыч, мы почти.

— Мы почти готовы…

Я поймал себя на том, что чувствую в груди приятно растекающееся тепло. Красавчики пацаны, причём капитальные.

Леон тоже не спал и крикнул на всю комнату:

— Эй, шевелитесь, кто спит! Михалыч пришёл.

Через пару минут красные уже стояли в коридоре.

А вот с синими ситуация складывалась совершенно иначе.

— Подъём, ребята, — мямлил Федя мягко. — У нас общее утреннее мероприятие. Пожалуйста, собираемся.

Не знаю, сколько раз он это уже успел повторить, но ответом ему было сонное мычание.

Некоторые пацаны накрылись одеялом с головой. Некоторые, даже не открывая глаз, протянули руки к телефонам. Матвей сел на кровати и спросил:

— А это обязательно?

— Сегодня важный день, — ответил Федя. — Нам нужно всем присутствовать.

— У меня индивидуальный режим восстановления, — пробормотал кто-то из-под одеяла. — Мне Елена Сергеевна разрешала после эмоциональных перегрузок.

Я прислонился к косяку и молча смотрел.

Федя улыбался, но жилка у него на виске уже начала подрагивать.

— Я эмоционально не готов, — буркнул Савва у окна и сел с телефоном в руке. — Можно я потом подключусь?

— У нас не онлайн-встреча, ребята, — сказал Федя, чуточку жёстче.

— А почему нельзя то? — искренне удивился тот.

Федя обернулся, увидел меня, вздрогнул от неожиданности, когда заметил за моей спиной пацанов. Конечно, куратор синих был удивлён, что мои пацаны уже стояли на ногах. Ничему людей жизнь не учит…

— Вас долго ждать, Федь? — спросил я.

— Секундочку… мои ребята уже почти встали.

Я посмотрел ему через плечо в спальню синих. Естественно, об этом «почти» пацаны, похоже, были не в курсе. Федя, проявляя свои телячьи нежности, даже свет в спальне не включал.

Осознав это, Федя втянул голову в плечи.

Просить меня помочь он не просил. Но и не препятствовал, возможно, потому что сам понимал, в каком положении оказался.

Я отодвинул Федю, зашёл в спальню синих и включил свет. Яркий свет ламп тотчас разнёсся по спальне, слепя пацанов — тех, кто не успел спрятаться под одеяло. Я понимал проблему: на мой «подъём» эти товарищи не отреагируют. Федя слишком разбаловал свою группу. Ну а если начать действовать более категоричными методами, например облить синих водой, как я это уже делал с красными, то Федя получит карты в руки на свои любимые жалобы на мою методику.

Нет, действовать тут следовало иначе…

Сейчас покажем Феди и его пацанам мастер класс.

От автора:

https://author.today/reader/420434

Развитие поселения на фронтире Империи, интриги аристократов, яркие женщины и наступающая на мир Изнанка. А ещё депрессивный ИИ и отмороженный друг-барон