Всеволод стоял на пороге и смотрел на зал, полный чёрных плащей. Ярость в его глазах никуда не делась, но теперь к ней примешалось понимание того, в какую яму он только что прыгнул с разбегу. Сотня дружинников Владычного полка смотрела на него, и руки их уже лежали на рукоятях мечей.

Храмовники у стен начали подниматься со своих мест. Послышался тихий шелест стали, покидающей ножны. Мечи доставали не полностью, а так, на два пальца, чтобы в любой момент можно было довести движение до конца. Святозар напрягся как струна, его люди тоже потянулись к оружию. Угрюмый положил руку на тесак. Щука рядом с ним замер, пальцы его сомкнулись на рукояти ножа.

Ещё мгновение и польётся кровь.

Иларион медленно поставил кружку со сбитнем на стол. Вытер губы тыльной стороной ладони и только потом повернул голову, глядя на Князя через плечо.

— Ты кричишь, — голос старика прозвучал негромко, — как язычник на капище. Остынь и убери руку с меча, Всеволод Ярославич.

Князь дёрнулся, будто его ударили.

— Ты смеешь…

— Я много чего смею, — Иларион развернулся на лавке, и теперь смотрел на Всеволода в упор. — Смел, когда твой отец ещё под стол пешком ходил и буду сметь, когда тебя черви доедят.

Он помолчал, давая словам дойти до каждого в зале.

— Или ты решил пролить кровь моих людей на глазах у своих же бояр? Попробуй. Подними меч на Владычный полк. Завтра от тебя отвернётся весь Север, а Патриарх отлучит твой род от Церкви на три поколения. Внуки твоих внуков будут проклинать твоё имя.

В глазах Всеволода боролись ярость с трезвым умом. Он понимал, что старик говорит правду. Одно неверное движение и всё, что он строил, рухнет в один день.

За спиной Всеволода Оболенский выглядел так, будто вот-вот грохнется в обморок. Похоже, Ревизор понимал расклады лучше своего господина и сейчас, наверное, проклинал тот момент, когда согласился идти сюда.

Елизаров у дальней стены вцепился в край стола и не дышал. Вяземский и Шувалов рядом с ним застыли как соляные столбы. Кирилл забился в угол и, кажется, пытался стать невидимым.

Гришка по-прежнему сидел рядом с Иларионом и смотрел на Князя круглыми глазами.

Вдруг Белозёров выступил из-за спины Князя. Решил выслужиться перед хозяином.

— Владыка, — голос Белозёрова дрожал, но он всё равно говорил, выдавливая из себя слова. — Речь ведь не о Ктиторе. Речь о порядке в городе. Этот человек устроил здесь торговлю мимо Гильдии без разрешения гильдии. Он законные сборы не платит, подрывает устои, которые Вольный Город строил веками. Церковь ведь тоже заинтересована в порядке, разве нет?

Иларион перевёл взгляд на посадника.

— Молчи, Белозёров, — голос Илариона был всё таким же тихим. — Ты говоришь мне о порядке? О законных сборах? Мои люди многое знают, посадник. Знают, например, сколько золота из городской казны осело в твоих тайниках на юге. Какие сделки ты проворачивал за спиной у Вече, а ещё имена тех, кому ты платил, чтобы они закрывали глаза на твоё воровство.

Старик чуть склонил голову набок, разглядывая посадника как таракана, выползшего на скатерть.

— Завтра мои люди могут начать проверку твоей чистоты перед Богом и людьми. Хочешь узнать, каково это — отвечать на вопросы в подвале Ставропигии? Там очень тихо и очень много времени для долгих бесед.

Белозёров побелел. Лицо его стало цвета свежей извёстки, и он попятился, спотыкаясь о собственные ноги, пока не скрылся за широкой спиной Всеволода. Будто надеялся, что княжеский плащ спасёт его от взгляда старика.

Город вышел из игры. Белозёров больше не пикнет, пока Иларион здесь.

Всеволод остался один на один с Церковью и не отступил.

— Хватит, — голос Всеволода прозвучал твёрдо. — Хватит угрожать, Иларион. Ты пугаешь моих людей, но меня ты не напугаешь. Я — Великий Князь, и я не позволю Церкви строить государство в государстве на моей земле.

Он шагнул в зал, и шаг этот стоил ему усилия. Шагнуть навстречу сотне обнажённых клинков и взгляду старика — для этого нужна смелость или упрямство.

— Земля эта моя, — продолжал Всеволод. — Её вывели из-под городского тягла, и теперь она принадлежит мне. Этот повар живёт на моей земле. Он мой подданный, и он будет работать так как я скажу, или не будет работать никак и поедет в столицу.

Иларион слушал молча с бесстрастным лицом.

— Я не против Церкви, — Князь понизил голос, и в нём зазвучало что-то похожее на попытку договориться. — Пусть мальчишка остаётся Ктитором, пусть строит свои богадельни и кормит нищих. Но делать это он будет там, где я скажу. Под моим присмотром и на моих условиях.

Иларион поднялся с лавки.

Медленно, опираясь на посох, разогнул старые колени, выпрямился во весь рост. Он был ниже Всеволода на голову, тоньше вдвое, старше втрое. Но когда он стоял вот так, глядя на Князя снизу вверх, казалось, что это Всеволод — маленький мальчик, пойманный за шалостью.

— Его руки, — голос Илариона зазвучал холодно, — принадлежат Богу. Его Дар — дар Божий, а значит, он под защитой Патриархата. Ты можешь владеть этой землёй, Всеволод Ярославич. Ставить здесь свои заставы и собирать налоги, но этого человека ты не тронешь.

— А если трону?

— Тогда получишь войну.

Слово упало в тишину как камень в колодец. Войну. Не ссору или конфликт. Войну между Церковью и Престолом, которая расколет Север пополам и зальёт его кровью на годы вперёд.

Всеволод смотрел на Илариона, Иларион смотрел на Всеволода.Старый и молодой волки, два хищника, которые схватились за один кусок мяса и не желали отступать.

Пат.

Ни один не мог сделать шаг назад, не потеряв лица. Ни один не мог сделать шаг вперёд, не начав войну. Они стояли друг напротив друга, и между ними была пропасть, и на дне этой пропасти лежал я со всей своей Слободкой, с детьми, с людьми, которые мне доверились.

Я медленно положил руку на рукоять ножа, который лежал у меня на поясе. Мой поварской нож, старый друг, инструмент, которым я творил еду и строил свою маленькую империю.

Я вытащил нож из-за пояса и с силой воткнул его в столешницу.

Лезвие вошло в дерево с коротким звоном. Все головы повернулись ко мне — Иларион, Всеволод, гвардейцы, храмовники, купцы, мои люди. Даже Гришка перестал цепляться за рукав деда и уставился на меня с открытым ртом.

— Хватит, — сказал я. — Наговорились.

Всеволод смотрел на меня так, будто впервые увидел. Какой-то повар посмел влезть в разговор Великого Князя с главой Владычного полка. Прервать и заговорить без спроса. Ещё недавно за такое рубили головы.

— Ты хочешь забрать мои руки, Князь, — я смотрел прямо на Всеволода, не опуская взгляда. — Хочешь посадить меня на цепь и заставить готовить для твоего стола. Приехал сюда с гвардией, блокаду поставил, людей моих голодом моришь. И всё ради чего? Ради твоей гордыни, князь.

Всеволод молчал. Ждал, куда я клоню.

— Ты готов начать войну с Церковью, — продолжал я. — Готов залить кровью весь Север, угробить тысячи людей. Вместо того, чтобы просто договориться. Не по нраву тебе договариваться…

Я обвёл взглядом зал, всех этих людей, которые ждали, чем закончится наш разговор.

— А что если мы решим это иначе? — я положил ладонь на рукоять ножа, торчащего из столешницы. — Сыграем на том, ради чего ты сюда припёрся.

Всеволод прищурился.

— Припёрся… да ты смерти ищешь, поварёшка. За такие слова я тебя…

— Я уже знаю что ты сделаешь, — я фыркнул, обводя руками зал. — Тех кто ответить тебе не может, ты тиранишь и издеваешься. Район закрыл, чтобы люди тут с голоду опухли и меня к тебе притащили. Давай о деле говорить, а не угрозами кидаться.— Что ты предлагаешь, повар?

— Поединок, — сказал я. — Кулинарный поединок. Твои мастера против моих. Кто лучше готовит — тот и победил. Честное состязание при свидетелях.

В глазах Илариона мелькнул интерес. Он увидел неожиданный ход и теперь прикидывает, чем это может обернуться.

Всеволод молчал. Я видел, как он проговаривает про себя мои слова, взвешивает, примеряет. Князь был не дурак. Он понимал, что я предложил ему выход из тупика, в который он сам себя загнал. Способ получить то, что он хочет, не начиная войну с Церковью.

Но он также понимал, что в этом предложении есть подвох.

— Кулинарный поединок, — медленно повторил Всеволод. — И какие ставки ты предлагаешь, повар?

Я улыбнулся.

— Высокие, Князь. Княжеские ставки. Теперь о соревновании. Пять этапов, — я загнул палец, не отрывая взгляда от Князя. — Пять поединков. С каждой стороны по пять мастеров. Один на один, блюдо против блюда. Кто выиграет больше этапов — тот победитель.

Всеволод слушал, скрестив руки на груди. Стальные пластины его доспеха тускло блестели в свете очага.

— Если я проигрываю, — продолжал я громко, чтобы слышал каждый в зале, — буду добровольно на тебя работать. Буду готовить для тебя сколько скажешь. Ярмарка в Слободке закрывается.

По залу прошёл шёпот. Елизаров у стены охнул, Вяземский побледнел. Они вложили сюда состояния.

— А если выигрываешь? — голос Всеволода был наполнен лёгкой, снисходительной усмешкой.

— Если выигрываю, — я упёрся руками в бока. — Я забираю Вольный город.

Тишина, повисшая в зале, была такой плотной, что её можно было резать моим ножом. А потом Белозёров, прятавшийся за спиной Князя, не выдержал и истерично расхохотался.

— Город⁈ Ты? Кухарка⁈ Государь, он рехнулся! Он сидит в осаде, у него муки на три дня, а он город требует!

Всеволод тоже усмехнулся, покачав головой.

— Посадник прав, мальчишка. Ты не в том положении, чтобы диктовать такие условия. Я держу вас за горло.

— Ошибаешься, Князь, — я выпрямился. — Ты держишь за горло Слободку. А я — Ктитор. Мою шею защищает вот этот дедушка с посохом. И знаешь, что я сделаю завтра, если мы не договоримся? Я соберу своих людей, свои рецепты и уеду. Твои гвардейцы не посмеют остановить меня.

Я сделал паузу, видя, как начала сползать усмешка с лица Всеволода.

— Мы уедем на церковные земли прямо на главном тракте. Построим там новый трактир. Построим перевалочную базу и огромный порт для купцов. Данила Петрович, — я кивнул Елизарову, — ты куда свои обозы с вином поведёшь? В задушенный налогами город или ко мне на тракт, где нет пошлин и есть лучший сыр на Севере?

— К тебе, Сашка, ясное дело! — тут же гаркнул Винный Король, мгновенно уловив суть.

— Вот именно, — я снова посмотрел на Князя. — Купцы пойдут за мной. Ремесленники потянутся туда, где деньги, а ваш Вольный город через год превратится в нищий призрак. Ты останешься и без повара, и без ярмарки, и без налогов.

— Истинно так, — вдруг раздался скрипучий голос Илариона. Старик неторопливо поглаживал бороду. — У Церкви много пустующих земель на тракте и казна наша не оскудела. Мы с радостью ссудим нашему Ктитору золота на постройку новой Ярмарки и лечебниц больших рядышком. Дело-то богоугодное и прибыльное.

Лицо Всеволода окаменело. Он понял, что я не блефую — я реально могу это сделать, и тогда он терял всё.

— Пять поединков, — повторил я, добивая. — Пять районов Вольного города. Порт. Центр. Мастеровые улицы. Зажиточный квартал. И сама Слободка. Каждый выигранный моим поваром этап навсегда выводит один район из-под власти посадника и передает его под моё управление.

— Нет! — взвизгнул Белозёров, выступая вперёд. Его трясло. — Государь, не слушайте его! Это мой город! Я не позволю ставить его на кон ради…

— Позволишь, Белозёров, — Иларион ударил посохом в пол, оборвав посадника. Глаза старика сузились, превратившись в две щёлки. — Ещё как позволишь. Потому что если ты откажешься, завтра утром мои люди начнут задавать вопросы о том, где ты прячешь украденное из казны золотишко. А если ты поставишь город на кон… и выиграешь — Церковь забудет о твоих грехах. Навсегда.

Белозёров открыл рот, как выброшенная на берег рыба, переводя полный ужаса взгляд со старика на Князя. Но Всеволод на него даже не смотрел. Князь смотрел на меня.

В глазах Всеволода разгорался азартный огонь. Он был загнан в угол экономически, но я предложил ему выход через его гордость. У него были лучшие кулинары Севера, выписанные из столиц, кормившие королей и императоров. А у меня — я сам и кучка сопливых учеников. В его глазах это была верная победа. Он получал меня в рабство и легально забирал всё.

— А ты наглец, повар, — с предвкушением произнёс Всеволод. — Взять Великого Князя на слабо. Мне это нравится.

Он положил руку на эфес меча, но уже не для угрозы.

— Мои мастера против твоих. Город против твоей свободы и твоих рецептов. Я принимаю вызов.

Всеволод усмехнулся, и усмешка эта была полна превосходства.

— Пятеро, значит. И кого же ты выставишь против моих мастеров, Веверин? Людей, которые учились при дворах королей Запада и ханов Юга? Которые кормили императоров и наследных принцев?

Он обвёл взглядом зал, задерживаясь на лицах моих людей.

— Может, вот этого здоровяка с тесаком? Или портовых стряпух? А может, своих сопливых учеников, которые год назад крыс жрали под забором?

Гвардейцы за его спиной заржали. Белозёров тоже выдавил из себя смешок, хотя лицо его всё ещё было серым от страха.

Я молчал и ждал, пока они отсмеются.

— Крыс жрали, значит. Смешно, Князь, — я с лёгкой издёвкой похлопал в ладоши, и гогот гвардейцев тут же оборвался. — А что если и так? Твои мастера из дворцов могут украсить тарелку сусальным золотом и облить мясо розовой водой. Да только мы здесь готовим ту самую еду, ради которой ты, Великий Князь Северных земель, припёрся в эту бандитскую окраину, устроил цирк с осадой и сейчас стоишь тут, торгуясь со мной за каждый кусок. Так что не смей оскорблять моих людей. В отличие от твоих придворных лизоблюдов, их руки пахнут хлебом и мясом, а не духами.

— И кто они? — Всеволод прищурился, проглотив оскорбление, но глаза его полыхнули бешенством. — Назови имена.

— Узнаешь на арене, Князь.

Улыбка сползла с лица Всеволода.

— Ты отказываешься назвать своих бойцов?

— Я выбираю, когда их назвать. Или тебе нужно время, чтобы твои ищейки разнюхали про них всё и подготовились? Думал, Великий Князь уверен в своих хвалёных мастерах.

Всеволод скрипнул зубами.

— Хорошо, — процедил он. — Пусть будет сюрприз, но не думай, что это тебе поможет, повар. Мои люди раздавят любого, кого ты выставишь.

— Посмотрим. А пока, — я вытащил нож из столешницы и указал острием на дверь, — снимай свои заставы. Пари заключено. Завтра здесь же, в полдень. Обсудим правила, судей и место проведения турнира.

Всеволод не сдвинулся с места. Взгляд его оставался упрямым. Он явно не хотел убирать войска, желая оставить хоть какой-то рычаг давления напоследок.

И тут своё веское слово сказал Иларион.

Старик тяжело оперся на посох и посмотрел на Князя тем самым взглядом, от которого у Белозёрова подкашивались колени.

— Договор скреплён перед лицом Церкви, Всеволод Ярославич, — голос Владыки прозвучал сухо, как щелчок кнута. — Осада мирного люда более не имеет смысла. Убирай свои красные плащи с улиц Ктитора прямо сейчас. Или мне расценить твоё промедление как личное оскорбление?

Всеволод перевёл взгляд с меня на Илариона, затем на сотню храмовников, чьи ладони всё ещё лежали на рукоятях мечей. Князь понял, что на сегодня он проиграл всё, кроме предстоящего турнира.

— Оболенский, — резко бросил он, разворачиваясь к выходу. — Снять рогатки. Гвардию вернуть в город.

Князь шагнул к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо:

— Послезавтра в полдень, Веверин. Наслаждайся последними днями свободы.

Дверь за ним захлопнулась.