Александр

— Так вот ты какой, внучек. Ну, здравствуй.

Я улыбнулся.

Старик приехал издалека, пробил княжескую блокаду и стоит теперь передо мной, называя внучком. Значит, моя мазь и моё письмо попали точно в цель. Хороший у меня дед появился. Вот и познакомимся.

Я шагнул вперёд и обнял его как внук деда обнимает. Крепко, по-мужски.

Старик выглядел усталым под своей бронёй из власти и страха, и мне вдруг стало его по-человечески жалко, без всякой задней мысли. Сколько лет его никто не обнимал? Сколько лет он был только инструментом и угрозой, а не живым человеком?

Иларион замер под моими руками, и я почувствовал, как напряглись его плечи под шубой всего на один удар сердца, на короткий миг. А потом Иларион выдохнул, будто выпустил воздух, который держал в груди слишком долго, и его ладонь неуклюже хлопнула меня между лопаток.

— Шельма, — проскрипел он мне в ухо. — Обнимается он. Как с деревенским кумом.

— А что, нельзя? — я отступил на шаг и посмотрел ему в лицо. — Ты же сам сказал — внучек. Так вот внучок рад тебя видеть у себя в гостях, дед.

— Много чего я сказал, — старик смотрел на меня, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то живое под многолетней коркой льда. — И пахнешь ты как настоящая кухня. Мукой и мясом.

— Это комплимент?

— Это факт.

За моей спиной кто-то издал странный звук, и я обернулся. Святозар смотрел на нас так, будто у него на глазах солнце взошло с запада. Рот его был приоткрыт, глаза круглые. Угрюмый привалился к стене и моргал, будто не верил тому, что видит. Щука уставился в пол и не поднимал головы. Савва так и стоял на одном колене посреди зала, забыв подняться.

Их можно понять. Не так часто повара с главой Владычного полка обнимаются.

— Ладно, — я хлопнул в ладоши, и все вздрогнули. — Хватит столбами стоять. Дед с дороги голодный, люди его тоже голодные, а мы тут что устроили?

Я повернулся к кухонной двери и заорал:

— Матвей! Тимка! Лёшка! Федька! Общий сбор!

Затопали ноги, загремела посуда, и через несколько секунд в дверях появились мои пацаны, толкаясь плечами. Следом за ними, как стайка воробьев, высыпала и мелкая гвардия — Маша, Гришка, Антон и Сенька и Петька. Они замерли, во все глаза таращась на вооруженных людей и мрачного старика в центре зала.

— Матвей, во дворе сотня голодных дружинников после долгой дороги, — рубил я задачи. — Мясо на гриль, всё из ледника. Тимка, тесто на пиццу, и побольше. Лёшка, овощи и начинка. Федька, помогаешь всем. Через полчаса каждый человек должен жевать горячее. Исполнять!

Старшие сорвались с места, бросившись на кухню, а мелкие остались стоять.

Сенька громко шмыгнул носом, сделал шаг вперед, задрал голову и уставился на грозного Владыку, от одного вида которого бледнели князья и воеводы.

— Здрасьте, дедушка, — звонко выдал пацан. — С приездом!

В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как в печи трещит полено. Могучий Святозар поперхнулся воздухом. Охранники Илариона машинально сжали рукояти мечей просто от шока.

Старец медленно опустил взгляд на чумазого Сеньку, который до этого убирался у печки. Его седые брови поползли вверх.

— А это… кто такие? — с неподдельным недоумением спросил глава Инквизиции.

— Да детишки мои, — я подошел и положил руки на плечи Гришке и Маше. — Вместе живем. Так что привыкай, дед. Правнуки у тебя теперь тоже есть.

Иларион замер. Его сухие, изрезанные морщинами губы дрогнули. Он посмотрел на меня, потом на детей.

И вдруг раскатисто рассмеялся таким смехом, от которого вздрогнули даже его собственные гвардейцы. Иларион смеялся до слез, сотрясаясь всем телом и опираясь на свой посох.

Гришка, восприняв смех как сигнал к действию, тут же подскочил к Владыке и бесстрашно ухватил его за изуродованную подагрой руку. Маша, не отставая, вцепилась во вторую.

— Пойдем за стол, дедушка! — затараторил Гришка, уверенно таща главу Инквизиции к ближайшей лавке. — А ты на коне приехал? А меч у тебя есть? А нам дядя Данила конфет привез, хочешь поделимся? Только Сеньке не давай, он уже три съел!

— Я две съел! — тут же возмутился Сенька, бросаясь следом за ними. — Деда, не слушай его!

Иларион, человек, чьим именем пугали весь Север, покорно позволил детишкам усадить себя за стол, слушая их щебет с таким выражением лица, будто ему только что подарили весь мир.

Я обернулся. Мужики стояли с отвисшими челюстями, напрочь забыв и о княжеской осаде, и о надвигающейся войне.

— Так, всем отдыхать с дороги, — я посмотрел на Панкрата. — Давай, дядька. заводи парней. В тесноте да не в обиде, — тот кивнул, а я перевёл взгляд на Илариона. — Для тебя, дед, сам приготовлю.

Я ушёл на кухню. Из-за блокады мы не работали сегодня и я боялся, что продукты просто испортятся. Теперь им испортится не суждено и это прекрасно.

Там уже кипела работа. Лёшка резал овощи, Федька таскал дрова к печам. Я прошёл мимо них к главной жаровне и достал из ледника отборную вырезку, которую берёг для особых случаев. Выдержанное мясо, от которого даже в сыром виде текли слюнки.

Для деда нужен особый бургер.

Я нарубил мясо, сформовал котлету и бросил на раскалённую сковороду. Жир зашкворчал, запах поплыл по кухне, и я почувствовал, как внутри просыпается то спокойное сосредоточение, которое приходит только во время настоящей готовки. Пока котлета схватывалась корочкой, я разрезал свежую булку и подрумянил её на сухой сковороде. Добавил солёный огурец для кислинки и сырный ломоть, который расплавится от горячего мяса. И мой особый соус с чесноком и травами, рецепт которого знал только я.

Дар откликнулся знакомым теплом в груди. Я чувствовал, как энергия течёт через пальцы в еду, сплетаясь с мясным соком и хлебной мякотью, с хрустом корочки и нежностью плавленого сыра. Я хотел дать старику силу и здоровье, хотел, чтобы его изношенные суставы перестали болеть, чтобы в голове прояснилось, а тело вспомнило, каково это — жить без постоянной боли.

Перевернул котлету, дал дойти до нужной кондиции, снял с огня и собрал бургер слой за слоем.

Создано блюдо: «Бургер долголетия»

Категория: Восстанавливающее

Эффект: Прилив сил, регенерация суставов и тканей, ясность ума

Длительность эффекта: 5 дней

Получено опыта: 380 единиц

Положил бургер на деревянную доску и понёс в зал.

За столом творилось невиданное.

Гришка залез на лавку рядом с Иларионом и что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Маша сидела с другой стороны и смотрела на старика серьёзным взглядом взрослого человека, готовая в любой момент одёрнуть младшего, если тот перейдёт границы. Сенька пристроился напротив и ковырял в носу, не сводя глаз с посоха Владыки, прислонённого к столу.

Иларион слушал детскую болтовню с таким видом, будто ему докладывают о важнейших государственных делах.

Тем временем Панкрат уже командовал своими людьми. Чёрные дружинники заходили в трактир, рассаживались по лавкам, поднимались на второй ярус. Сотня человек — это много, но мой трактир строился с размахом, и места хватало всем. В тесноте, да не в обиде.

Я поставил перед Иларионом доску с бургером.

— Вот, дед. Специально для тебя делал.

Старик посмотрел на бургер. В глазах его мелькнуло сомнение.

— Это что за чудо такое?

— Это еда. Мясо, хлеб, сыр, овощи. Всё вместе. Бери руками и ешь.

— Руками? — Иларион приподнял бровь. — Я что, нехристь какой?

— Дед, ты с дороги голодный, а это самая сытная штука, которую я умею делать. Бери и ешь, потом будешь этикет вспоминать.

Гришка не выдержал, схватил бургер с доски и сунул прямо в руки Илариону.

— Ешь, дедушка! Сашка вкусно готовит! Я три таких съесть могу!

— Ты и пять съешь, — буркнула Маша. — Только потом живот болит.

Иларион посмотрел на бургер в своих руках, на нетерпеливые детские лица вокруг, на меня. Потом пожал плечами, поднёс еду ко рту и откусил.

Я наблюдал за ним, как наблюдаю за каждым, кто пробует мою готовку впервые. Сначала его челюсти замерли на полпути, пока мозг пытался осознать, что происходит с языком. Потом глаза расширились. Потом старик медленно прожевал и проглотил, и на его лице отразилось изумление. Он, должно быть, почувствовал первую волну.

— Матерь божья, — тихо сказал Иларион. — Это что такое было?

— Бургер. Нравится?

Вместо ответа старик откусил ещё раз, уже жадно, не заботясь о том, как это выглядит. Сок потёк по его подбородку, и Маша тут же протянула ему тряпицу, но Иларион не обратил внимания, занятый едой.

Дверь на кухню распахнулась, и оттуда повалил запах жареного мяса и свежего теста. Тимка тащил поднос с горой бургеров, Федька нёс следом пиццу, нарезанную на куски, ещё дымящуюся от жара. За ними Лёшка волок кувшины со сбитнем. Матвей командовал процессом, направляя потоки еды на оба яруса трактира.

— На второй этаж тоже несите! — крикнул я. — Там народу полно!

Еда разошлась по рукам мгновенно. Дружинники Владычного полка, привыкшие к постной монастырской каше и сухим дорожным сухарям, впивались зубами в бургеры и пиццу с таким остервенением, будто не ели неделю. Снизу и сверху доносилось довольное мычание, чавканье и стук кружек. Суровые воины в чёрных плащах, от одного вида которых бледнел весь город, теперь сидели по лавкам с набитыми ртами и блаженными лицами.

Напряжение, которое висело в воздухе с самого утра, начало рассеиваться. Трудно думать о войне и бунте, когда рот набит горячим мясом и тягучим сыром, когда по жилам разливается сытое тепло, а рядом смеются и переговариваются товарищи.

Иларион доел бургер, вытер пальцы о тряпицу, которую Маша всё-таки всунула ему в руку, и посмотрел на меня.

— Сорок лет, — тихо сказал он. — Сорок лет я ем монастырскую кашу и думаю, что еда — это просто топливо для тела, а ты мне тут за пять минут доказал, что я всю жизнь прожил как дурак.

— Это только начало, дед. Подожди, пока я тебя настоящим ужином не накормлю.

Снаружи послышался стук копыт и крики. Я повернулся к окну и увидел, как к трактиру подъезжают несколько богатых экипажей. Из первого, ещё не дождавшись полной остановки, выскочил Елизаров в распахнутом кафтане. За ним вывалились Вяземский и Шувалов, оба красные и запыхавшиеся. Следом подкатили ещё две кареты, и из них полезли купцы, которых я видел на прошлом ужине.

Весть о том, что Владычный полк вошёл в город, разлетелась быстро и все, кто вложился в мою ярмарку, имел со мной дела, и кто боялся княжеской блокады — все они теперь неслись сюда, чтобы узнать, что происходит.

— Сашка! — заорал Елизаров с порога, врываясь в трактир. — Сашка, там говорят, что сам Иларион… — он осёкся на полуслове, увидев старика за столом в окружении детей, с тряпицей в руках и крошками бургера в бороде. — Ого-го…

— Заходи, Данила Петрович, — я махнул рукой. — И вы заходите, господа. Как раз к обеду успели. Места на всех хватит.

* * *

Трактир гудел как улей в разгар медосбора.

Я стоял у стойки и смотрел на то, что творилось вокруг, и сердце моё пело. Ещё час назад здесь сидели люди, готовые умирать и убивать. А теперь те же самые люди сидели за столами, ели мою еду, пили мой сбитень и разговаривали друг с другом как старые приятели.

Дружинники Владычного полка расположились по всему трактиру и на втором ярусе тоже. Чёрные плащи перемешались с кольчугами людей Святозара и с богатыми кафтанами купцов. Кто-то уже травил байки, хохотал над чужой шуткой. Другие спорили о чём-то, размахивая куском пиццы.

Варя появилась из кухни с подносом, гружёным кувшинами, и начала разносить питьё по столам. Один из молодых дружинников что-то сказал ей, и она рассмеялась, откинув косу за плечо. Я заметил, как парень проводил её взглядом, и мысленно усмехнулся — ну-ну, попробуй, посмотрим, что тебе Гришка скажет.

Гришка, кстати, никуда не делся от Илариона. Он сидел рядом со стариком и рассказывал ему что-то про кота, который повадился таскать рыбу из ледника. Иларион слушал и иногда кивал, вставляя короткие вопросы. Маша устроилась с другой стороны и следила за тем, чтобы младший не слишком утомлял гостя своей болтовнёй.

Елизаров протиснулся ко мне сквозь толпу, держа в одной руке кружку со сбитнем, а в другой — недоеденный бургер.

— Сашка, — он понизил голос, хотя в общем гуле его всё равно никто бы не услышал. — Это правда твой дед? Сам Иларион? Тот самый?

— Тот самый.

— Мать честная… — Елизаров покачал головой и отхлебнул сбитня. — Я когда услышал, что Владычный полк вошёл в город, думал — всё, конец нам пришёл. Думал, Церковь с Князем заодно, сейчас нас всех под корень. А тут вон оно как…

— А тут вон оно как, — согласился я.

Вяземский и Шувалов тем временем устроились за столом рядом со Святозаром и о чём-то горячо спорили. До меня долетали обрывки разговора — что-то про налоги, про заставы, про то, что княжеские указы душат торговлю хуже любого разбоя.

— Надо бы деду рассказать, что тут творится, — сказал Елизаров. — Пока он в хорошем настроении. Пока ест твою еду и детишек слушает.

— Сам расскажешь?

— А то. Я много чего могу рассказать про нашего любимого Князя.

Мы подошли к столу, где сидел Иларион. Старик как раз дожёвывал второй бургер, который Гришка раздобыл на кухне и притащил ему. Увидев нас, Иларион отложил еду и вытер пальцы о тряпицу.

— Ну, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — Накормили, напоили. Теперь рассказывайте. Чего вы тут за мечи хватались, когда я вошёл? Кто обидел моего внучка?

Елизаров переглянулся со Святозаром, потом с Вяземским. Все трое начали говорить почти одновременно, перебивая друг друга.

— Князь совсем берега потерял, владыка…

— Блокада с вечера, ни одна телега не проходит…

— Людей на улицу не выпускают, работа стоит…

Иларион поднял руку, и все замолчали.

— По одному. Ты, — он ткнул пальцем в Елизарова. — Говори. Остальные ждут.

Данила Петрович откашлялся, собираясь с мыслями.

— Значит так, владыка. Сашка, внучек ваш, за этот год сделал из бандитской дыры живой район. Людей с улицы подобрал, работу дал, кормит всех честно. Ярмарку строит, которая половине Севера торговать поможет. Я сам в долю вошёл, и Вяземские вошли, и Шуваловы, и Соколовы. Да почитай пол грода. Деньги вложили, дело закрутилось.

Он помолчал, собираясь с духом.

— А потом явился Князь. Сначала налогами душить начал — такими, что вывезти товар дороже, чем сам товар стоит. Вчера блокаду поставил, полную. Ни одна телега не входит и не выходит. Продукты гниют на складах, мука кончается, люди без работы сидят. И всё ради чего? Ради того, чтобы Сашку посадить на цепь, как собаку.

Щука не выдержал и влез:

— Мои ребята в порту вторые сутки без дела маются, владыка, а княжьи псы ходят и скалятся, только повода ждут, чтобы кровь пустить.

— А Белозёров городской, — добавил Святозар, — тоже руку приложил. Кирилла, трактирщика, который с Сашкой работает, мытарями затравили, — он ткнул пальцем в ошалевшего Кирилла, который жался рядом. — Вывеску заставляют снять, документы трясут за три года. Это не закон, владыка. Травят людей.

Иларион слушал молча, и лицо его с каждым словом становилось всё жёстче. Я видел, как веселье уходит из его глаз, как возвращается тот самый холод, от которого бледнеют князья.

— Белозёров, значит, — тихо сказал старик. — Посадничек ваш. Я его на въезде видел, он мне чуть сапоги не облизал от усердия. А сам, выходит, моего внучка душит заодно с Князем.

— Выходит так, владыка, — кивнул Елизаров.

Иларион повернулся ко мне.

— А ты что молчишь, внучек? Почему сам не жалуешься?

Я пожал плечами.

— А чего жаловаться, дед? Ты приехал, сам всё видишь. Блокада стоит, люди злятся, князь лютует. Но мы пока живы, и еда пока есть, и сдаваться я не собираюсь. Разберёмся как-нибудь.

Старик посмотрел на меня внимательным взглядом, и в уголках его глаз мелькнуло одобрение.

— Разберёмся, говоришь, — он кивнул. — Ладно. Разберёмся.

Иларион помолчал, глядя на пустую доску, где ещё недавно лежал бургер. Потом поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. Купцы, бояре, разбойники, дружинники — все смотрели на него и ждали.

Минуту назад это был усталый старик, который слушал детскую болтовню и ел с аппетитом человека, забывшего вкус настоящей еды. А теперь передо мной сидел глава Владычного полка, казначей Ставропигии, человек, который сорок лет плёл паутину церковной власти по всему Северу.

— Так, значит, — голос Илариона прозвучал негромко, но в зале сразу стало тише. — Князь лютует. Земля, говорите, его. Блокаду поставил, людей душит, торговлю губит.

Он побарабанил пальцами по столу, и я заметил, что пальцы эти двигались легко, без той скованности, которую я видел раньше. Бургер уже начал работать.

— Это мы поправим, — сказал Иларион.

Елизаров подался вперёд.

— Как поправим, владыка? Князь на своей земле хозяин, это все знают. Слободка — его вотчина, выведена из городского тягла. Что он тут ни сотворит, закон на его стороне.

— Закон, — Иларион усмехнулся, и усмешка эта была нехорошей. — Закон, Данила Петрович, это бумага. А бумагу пишут люди. И переписывают тоже люди.

Он повернулся к купцам, которые сидели вокруг стола, и оглядел их одного за другим. Елизаров, Вяземский, Шувалов и ещё двое, чьих имён я не помнил. Богатые люди, которые вложились в мою ярмарку и теперь рисковали потерять всё.

— Скажите мне, господа богатеи, — голос Илариона стал мягким и вкрадчивым. — А не хотите ли вы дело богоугодное сладить?

Купцы переглянулись. Шувалов поёрзал на лавке. Елизаров прищурился с видом человека, который чует выгодную сделку, но пока не понимает, в чём подвох.

— Какое дело, владыка? — осторожно спросил он.

— В Бобровке, — Иларион кивнул в сторону окна, будто Бобровка была видна отсюда, — уже строится лечебница. Мой внучек расстарался, рецептами поделился, дело пошло. Но Бобровка далеко, а люди болеют везде. Негоже, чтобы страждущие ехали за тридевять земель за помощью.

Он сделал паузу, давая словам дойти до слушателей.

— А что если построить главный лазарет Севера прямо здесь, в Слободке? С лучшими лекарями, с палатами для больных, с аптекой, где будут готовить снадобья по Сашкиным рецептам. Место хорошее, народу много, польза будет великая.

Елизаров переглянулся с Шуваловым и другими купцами. Я видел, как в их глазах загораются огоньки понимания.

— Это большие деньги, владыка, — медленно сказал Шувалов. — Лазарет, лекари, снадобья… На такое целое состояние уйдёт.

— Уйдёт, — согласился Иларион. — Но состояние у вас есть, иначе вы бы не вкладывались в Сашкину ярмарку. А дело богоугодное, господа. За такое и грехи простятся, и молиться за вас будут, и в летописях имена ваши останутся. Благодетели, строители, спасители страждущих.

Он снова помолчал, и тишина в зале стала звенящей.

— А я тогда подумаю, — Иларион произнёс это небрежно, будто речь шла о какой-то мелочи. — Подумаю, а не забрать ли мне всю эту землю под омофор Церкви. Как Ставропигию. Чтобы ни один светский чинуша сюда и носа не смел сунуть без моего благословения.

Я услышал, как кто-то втянул воздух сквозь зубы. Кажется, это был Святозар.

Ставропигия. Церковная земля, неподвластная ни князю, ни посаднику, ни вечу. Земля, где правит только Церковь и её законы. Если Иларион сделает это, указы Всеволода превратятся в пустые бумажки. Блокада станет незаконной. Налоги — недействительными. Гвардейцы в красных плащах окажутся захватчиками на чужой территории.

Шах и мат.

Елизаров первым обрёл дар речи.

— Владыка, — голос его дрогнул от волнения. — Если вы это сделаете… Я готов вложить столько, сколько понадобится. Хоть всё состояние, до последней монеты.

— И я, — тут же подхватил Вяземский.

— И я, — добавил Шувалов.

Купцы загалдели, перебивая друг друга, наперебой обещая деньги, материалы, людей. Иларион слушал их с непроницаемым лицом, но в уголках его глаз пряталась усмешка.

Я смотрел на старика и думал о том, какая хитрая бестия мне досталась в деды. Он не просто приехал меня спасать. Он приехал строить. Расширять влияние Церкви, укреплять свои позиции, плести новую паутину. Помощь мне была частью этого плана, но только частью.

Впрочем, меня это устраивало. Пусть плетёт и строит. Лишь бы Слободка осталась свободной, а люди мои — живыми.

В этот момент дверь трактира распахнулась с таким грохотом, что посуда на столах подпрыгнула.

На пороге стоял Всеволод.

Князь был в полном боевом доспехе, будто собрался на войну. Стальные пластины блестели в свете очага, красный плащ развевался за спиной, рука лежала на эфесе меча. Лицо его побагровело от ярости, глаза горели тем бешеным огнём, который я видел у людей, потерявших над собой контроль.

— НЕ ПОЗВОЛЮ! — голос Всеволода ударил по ушам как гром, и посуда на столах звякнула. — Моя земля! Мой закон! И никакой старик в рясе мне здесь не указ!

Он шагнул в зал, и тут же замер.

Его ярость начала сменяться растерянностью, растерянность — пониманием, а понимание — чем-то похожим на ужас. Князь ворвался с ноги, готовый рубить и карать, и только теперь увидел, куда именно он ворвался.

Зал был полон чёрных плащей.

Дружинники Владычного полка сидели за каждым столом, стояли вдоль стен, заполняли второй ярус. Сотня воинов, каждый из которых подчинялся только одному человеку на земле — и этот человек сидел сейчас за столом спиной к Князю и спокойно пил сбитень.