Очумелая стража у ворот осталась позади.

Возок трясло на мостовой, и впервые за семь лет Иларион не чувствовал боли в коленях.

Он сидел в полумраке, закутавшись в медвежью шубу, и смотрел в узкое окошко, затянутое слюдой. За мутным стеклом проплывал богатый и шумный Вольный город. Лавки с пёстрыми вывесками, купеческие подворья, терема в два и три яруса. Весна уже вступила в свои права, и на улицах было людно — торговцы зазывали покупателей, женщины несли корзины с рынка, мальчишки гоняли собак по лужам.

Иларион согнул пальцы левой руки. Сгибались легко, без хруста и проклятой боли, которая двадцать лет выгрызала его суставы изнутри. Мазь, которую прислал ему мальчишка вместе с дерзким письмом, была просто чудесна.

Надо же, еще и написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед».

Просто «дед», как будто они и впрямь родня. Наглец. Щенок. Ктитор, которого он сам утвердил, не видя в глаза.

Иларион усмехнулся, и морщины на его пергаментном лице сложились в непривычный узор. Он сам себя не узнавал в последние дни. Семь лет просидел на острове безвылазно, потому что каждый шаг давался с мукой. Да и незачем ему было выбираться в этот внешний мир. Он оброс паутиной, забыл, как пахнет живой город, как выглядят люди, которые не носят чёрных ряс и вот теперь трясся в возке через полстраны, и колени молчали, и спина так сильно не выла. А ещё в груди горело странно забытое чувство, похожее на нетерпение.

Он ехал к внучку. К внучку, которого никогда не видел.

Горожане, наконец, обратили внимание на кавалькаду.

Иларион наблюдал, как меняются лица. Сначала смотрели с любопытством — кто это едет с такой свитой, что за важная птица пожаловала? Потом наступало узнавание — люди видели чёрные плащи и серебряные кресты на груди всадников. И наконец появлялся страх, который заставляет людей вжимать голову в плечи и отводить глаза, лишь бы не встретиться взглядом с чёрными всадниками.

Сотня храмовников ехала по главной улице Вольного города, и толпа расступалась перед ними, как вода перед носом боевой ладьи. Торговцы бросали свои прилавки и пятились к стенам, роняя товар под ноги прохожим. Стражники срывали шапки и шлемы и кланялись так низко, что бороды мели по весенней грязи.

Семьдесят три года Иларион топтал эту землю. Пережил четырёх великих князей, трёх патриархов и две большие войны. Видел, как рушатся царства и возвышаются роды, как герои превращаются в предателей, а предатели — в святых мучеников. Казна Церкви текла через его пальцы сорок лет, и он знал цену каждому князю, боярину и посаднику на этой земле. Кто сколько должен, на чём погорел и какие грешки припрятаны в дальних сундуках. Патриарх правил душами, а Иларион правил золотом — и ещё неизвестно, что важнее.

Однако власть Церкви, как и золото, имела свои строгие пределы. Многие верили, что стоит главе Владычного полка топнуть ногой или пригрозить отлучением — и любой князь упадёт ниц. Если бы всё было так просто. Иларион был казначеем Ставропигии, а не Архиепископом и не Патриархом. Начни он махать анафемой из-за повара — Синод сдерёт с него рясу быстрее, чем Всеволод успеет обнажить меч. Никто в столице не позволит развязать на Севере гражданскую войну из-за Ктитора.

Последнее донесение от Панкрата гласило: грамота вручена, Савва с полутора десятками братьев оставлен для охраны. Казалось бы, дело сделано, но Иларион слишком хорошо знал людей. Всеволод не остановится ни перед чем, чтобы заполучить такой ресурс.

Для таких хищников кусок пергамента с церковной печатью — не преграда. В открытую рубить храмовников он, конечно, не станет, кишка тонка. Но он будет искать лазейки. Чудесную еду легко объявить бесовской ворожбой. Достаточно пустить нужный слушок, подкинуть медяков городским кликушам — и тёмный, пугливый люд сам пойдёт жечь трактир с вилами и факелами. Или надавить на окружение Ктитора. Да много есть способов.

Именно поэтому Иларион покинул свой скит и трясся в этом возке. Одной бумаги мало, чтобы светские стервятники не сожрали мальчишку, им нужно показать не только печать, но и живого хозяина этой печати.

Но сейчас он думал не столько о золоте и политике.

Он думал о рыжем мальчишке, который написал ему «береги себя, дед», и от этих простых слов что-то треснуло в груди старого инквизитора — что-то, что он считал давно омертвевшим, похороненным вместе с женой и детьми сорок лет назад.

За окном мелькнула каменная громада ратуши с башней, на которой развевался флаг Вольного города. Иларион заметил мельтешение фигур в богатых кафтанах, блеск золотого шитья. Кто-то уже донёс о его визите и народ засуетился. Сейчас прибегут кланяться, лебезить, набиваться в друзья и выпрашивать благословения.

Посадник первым примчится, этот точно. Как там его? Белозёров. Иларион помнил это имя из докладов. Хитрый, жадный, с цепкой хваткой крысы и совестью, которую он давно заложил ростовщику и забыл выкупить. Ставленник Всеволода, который тянул из Вольного города соки и исправно делился с княжеской казной.

И который, судя по последним донесениям Панкрата, помогал Князю душить Слободку.

Душить его внучка.

Иларион поудобнее устроился на подушках и почувствовал, как губы сами собой растягиваются в нехорошей улыбке. Он давно не развлекался по-настоящему. Давно не смотрел, как бледнеют сильные мира сего, когда понимают, в какую яму сами себя загнали.

Сейчас будет весело.

Возок не успел проехать и полсотни шагов от ратуши, когда процессия замедлилась.

Иларион выглянул в окошко и увидел то, чего ждал — навстречу чёрным всадникам бежала пёстрая толпа. Впереди всех, спотыкаясь о полы богатой шубы, нёсся худощавый человек с бледным вытянутым лицом. За ним, отдуваясь и придерживая золотое шитьё на ризах, семенил местный толстый, краснолицый поп с бородой, в которой запутались крошки от утренней трапезы. Следом валила городская знать — купцы в соболях, гильдейские старшины, какие-то чиновники в дорогих шапках.

Белозёров собственной персоной. Примчался быстрее, чем Иларион рассчитывал.

Процессия остановилась. Панкрат, ехавший рядом с возком, положил руку на эфес меча и вопросительно глянул на окошко. Иларион едва заметно качнул головой — погоди, мол, посмотрим на представление.

Посадник добежал до возка, тяжело дыша, и рухнул в поклон так низко, что едва не ткнулся носом в грязную мостовую. Городская знать последовала его примеру, падая кто на колено, а кто просто согнулся пополам.

— Владыка! — голос Белозёрова срывался от волнения и быстрого бега. — Какая честь! Какое счастье для нашего города! Мы и не мечтали, что сам казначей Ставропигии почтит нас своим присутствием!

Он распрямился, но не до конца, и лицо его сияло такой подобострастной радостью, что Илариону захотелось сплюнуть.

— Лучшие палаты уже топятся! Столы накрыты! Повара с утра трудятся, готовят угощение, достойное вашего сана! Дозвольте принять, дозвольте проводить, всё для вас, всё готово!

Поп закивал так энергично, что борода заходила ходуном.

— Истинно так, владыка! Храм украшен, хор собран, отслужим благодарственный молебен в вашу честь! Колокола уже готовы звонить!

Иларион молча смотрел на эту суету через приоткрытую дверцу возка. На потное лицо Белозёрова, его бегающие глаза, на пальцы, которые нервно теребили золотую цепь на груди. Посадник не знал, зачем приехал Владычный полк и сейчас лебезил, надеясь выиграть время, выведать цель визита, подстелить соломку.

— Не суетись, посадник, — голос Илариона прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.

Белозёров моргнул, и улыбка на его лице дрогнула.

— Не к тебе приехал. К внучку направляюсь.

— К внучку? — поп выпучил глаза и переглянулся с Белозёровым. — Простите, владыка, мы не знали, что у вас родня в нашем городе… Дозвольте спросить — к кому именно? Мы бы подготовили, известили, встретили как положено…

— Внучек мой в Слободке живёт, — сказал Иларион. Его голос прозвучал так буднично, будто он говорил о погоде. — Александр Веверин. Может, слыхали?

Лицо Белозёрова начало меняться. Сначала проступило непонимание — брови сошлись к переносице, рот приоткрылся. Потом глаза расширились и зрачки дрогнули — узнал. И наконец ужас человека, который вдруг понял, что сам вырыл себе яму и теперь стоит на самом её краю.

Посадник побледнел так, что стал похож на свежепобеленную стену. Поп рядом с ним издал какой-то сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и его колени подогнулись. Он едва устоял на ногах, вцепившись в рукав Белозёрова.

В Городе только один человек носил ктиторскую грамоту Ставропигии и звали его Александр Веверин. Именно этого человека они сейчас помогали Князю душить.

— Устроюсь у него, отдохну с дороги, — продолжал Иларион всё тем же голосом. — А тебе, посадник, весточку пришлю. Если дозволю навестить.

Он постучал костяшками пальцев по стенке возка, и кучер щёлкнул вожжами. Лошади тронулись, и процессия двинулась дальше, обтекая застывшего Белозёрова, как река обтекает камень.

Иларион откинулся на подушки и позволил себе улыбнуться. Ради одного этого зрелища стоило ехать так далеко.

Возок свернул на широкую улицу, ведущую к Слободке, и Иларион увидел красные плащи.

Сначала он подумал, что это почётный караул — мало ли, Князь узнал о приезде и выслал встречу. Но чем ближе подъезжал возок, тем яснее становилась картина, и картина эта Илариону совсем не нравилась.

Поперёк улицы стояли рогатки. За рогатками выстроилась шеренга гвардейцев в красных плащах, и копья их были не подняты в приветствии, а опущены, перекрещены, направлены остриями вперёд. По обе стороны улицы, у стен домов, маячили ещё люди. Не меньше полусотни сабель, а то и больше.

Встречей тут и не пахло. Это была блокада.

Иларион почувствовал, как внутри поднимается злость.

Последние вести, которые принёс Панкрат, говорили о налогах, о бумажном давлении, о попытках забрать Ктитора в столицу. Но не о гвардии на улицах.

Всеволод перешёл черту. Посмел поднять руку на человека под защитой Церкви.

Возок остановился в двадцати шагах от заставы. Сотня храмовников за спиной Илариона тоже остановилась, и на улице стало очень тихо — только всхрапывали кони да позвякивала сбруя.

Гвардейский сотник — плечистый мужик с рыжей бородой и шрамом через всю щёку — шагнул вперёд, выставив руку.

— Стой! — рявкнул он. — Приказ Великого Князя Всеволода Ярославича! Слободка закрыта! Никого не впускать и не выпускать!

Панкрат тронул коня и выехал вперёд, положив ладонь на рукоять меча. Храмовники за его спиной зашевелились, и Иларион услышал, как лязгнула сталь — кто-то уже потянул клинок из ножен.

— Погоди, — негромко сказал Иларион.

Панкрат замер, не оборачиваясь.

Иларион медленно открыл дверцу возка. Опёрся на посох и шагнул на мостовую. Сырой весенний ветер ударил в лицо, и полы тяжёлой шубы захлопали по ногам.

Перед заставой стоял сгорбленный старик, опирающийся на посох. За его спиной молча ждала сотня чёрных всадников Владычного полка. И гвардейский сотник, который только что рявкал приказы, вдруг осёкся на полуслове.

Иларион с удовольствие наблюдал, как уверенность на лице сотника сменяется сомнением, сомнение — узнаванием, а узнавание — страхом. Сотник был не мальчик, он служил давно, видел многое. И он знал это лицо. Все на Севере знали это лицо.

— В-владыка… — голос сотника сел до хрипа. — Мы не знали… нам не докладывали…

— Не докладывали, — повторил Иларион. — Не докладывали, что казначей Ставропигии едет в Вольный город и Владычный полк идёт следом. Понимаю. Вестники нынче медленные, дороги плохие, весна.

Он сделал шаг вперёд, опираясь на посох, и сотник непроизвольно отступил.

— А теперь, сын мой, ты уберёшь эти палки с дороги и пропустишь меня к внучку или мне придётся объяснять твоему Князю, почему его гвардия мешает Церкви навестить своего Ктитора.

Сотник сглотнул. Кадык на его шее дёрнулся вверх-вниз, и капли пота выступили на лбу, несмотря на прохладный ветер.

— Владыка, у меня приказ… Великий Князь лично…

— Великий Князь, — Иларион чуть склонил голову набок, — сейчас, надо полагать, сидит где-то в Слободке и ждёт, когда мой внучек приползёт к нему на коленях. Я правильно понимаю ситуацию?

Сотник побледнел и промолчал. Лучшего ответа и не требовалось.

— Так вот, сын мой, — продолжал Иларион всё тем же тихим голосом. — Передай своему Князю, что дедушка приехал. И что дедушка очень, очень недоволен тем, что увидел. А теперь — убери рогатки. Я не буду повторять дважды.

Повисла тишина. Сотник стоял, переводя взгляд с Илариона на чёрных всадников за его спиной, и на лице его шла борьба — страх перед Князем против страха перед Церковью. Два страха, и оба смертельные.

Церковь победила.

— Оружие к ноге! — хрипло выкрикнул сотник. — Рогатки в стороны! Пропустить Владыку!

Гвардейцы бросились выполнять приказ, расталкивая деревянные конструкции к стенам домов. Копья поднялись, строй расступился, и дорога в Слободку открылась.

Иларион постоял ещё мгновение, глядя на суетящихся гвардейцев. Потом медленно развернулся и полез обратно в возок.

— Вовремя я успел, — пробормотал он себе под нос, устраиваясь на подушках. — Вовремя.

Возок тронулся, и сотня чёрных всадников двинулась следом, проезжая мимо расступившейся гвардии. Ни один красный плащ не посмел поднять глаза.

* * *

Слободка встретила Илариона запахом свежего дерева и стуком топоров.

Он смотрел в окошко возка и видел то, чего не ожидал увидеть. Панкрат рассказывал ему о стройке, трактире и размахе, с которым строилась ярмарка. Да только одно дело слушать доклады в полумраке кельи, и совсем другое видеть своими глазами.

Улица, по которой они ехали, была изрыта колеями от телег. По обе стороны громоздились штабеля строевого леса. В котлованах, вырытых под фундаменты будущих зданий, копошились крепкие мужики в рабочей одежде, которые знали, что делают и зачем.

Иларион видел грязь — куда же без неё в весеннюю распутицу. Убогие лачуги, оставшиеся от прежних времён, когда Слободка была нищим районом. Следы нищеты, которую не вытравишь за один год.

Но видел и другое.

Новые срубы, ещё не потемневшие от времени, желтеющие свежим деревом. Крыши, крытые добротной дранкой, а не гнилой соломой. Окна со слюдой вместо тряпок и бычьих пузырей. Мостки через канавы, чтобы люди не месили грязь по колено. Колодец с новым воротом и чистой бадьёй.

И люди, которые смотрели на чёрный возок не со страхом, а с настороженным любопытством. Они не разбегались при виде Владычного полка, а останавливались, переговаривались, снимали шапки и неглубоко кланялись. Сытые люди. Одетые люди. Люди, у которых была работа и надежда.

Надежда в глазах поразила его больше всего. В бандитском районе, который ещё год назад был язвой на теле Вольного города, люди смотрели вперёд, а не в землю.

Возок свернул на площадь перед трактиром, и Иларион увидел само заведение. Необычное двухъярусное здание с широким крыльцом и искусно вырезанной головой дракона над дверью. Перед трактиром толпились вооружённые люди — он узнал чёрные плащи храмовников, разглядел дружинников в кольчугах, заметил мужиков с топорами, которые явно не были ни воинами, ни работниками.

Слободка готовилась к обороне. Его внучек собирался драться.

Иларион почувствовал, как губы сами собой растягиваются в одобрительной улыбке.

«Не пустозвон, — подумал он. — Не болтун, который красиво пишет письма и прячется за чужими спинами. Строит, работает, людей кормит. И огрызаться готов, когда припрут к стенке. Дело богоугодное».

Возок остановился у крыльца трактира. Панкрат уже спешился и шёл к двери, и Иларион видел, как расступаются перед сотником вооружённые люди. Некоторые его узнали, обрадовались, начали что-то спрашивать.

Иларион не торопился выходить. Сидел в полумраке возка, смотрел на трактир, на суету вокруг и думал о мальчишке, который всё это построил.

Наконец Иларион тяжело вздохнул, опёрся на посох и полез из возка.

Пора знакомиться с внучком.

Двери трактира были распахнуты настежь. Панкрат оставил. Изнутри доносились громкие, взволнованные голоса, перебивающие друг друга.

Иларион поднялся на крыльцо, опираясь на посох, и два храмовника из его личной охраны шагнули вперёд, расчищая дорогу. Они вошли первыми. Голоса внутри разом смолкли.

Потом вошёл Иларион.

Зал трактира был просторным, светлым, с высокими потолками и широкими окнами. За длинным столом у окна сидели люди, и все они смотрели на дверь и на Панкрата.

Иларион узнал Святозара Соколова. Рядом с ним стоял молодой воин, похожий как две капли воды — сын, надо полагать. Чуть поодаль двое мужиков с разбойничьими рожами, волчьими глазами, руками, привыкшими к ножу и топору. Таких Иларион повидал достаточно за свою жизнь. Главари местных ватаг, не иначе.

А у камина стоял Савва и смотрел на своего командира круглыми глазами.

Святозар медленно поднялся из-за стола. Лицо его вытянулась, рука соскользнула с меча и повисла вдоль тела. Иларион видел, как шевелятся губы старого князя, но ни звука не вырвалось из его горла.

Тот из бандитов, что покрупнее, с тесаком на поясе — отвёл глаза и уставился в пол, будто нашёл там что-то невероятно интересное. Второй, жилистый, с багровым пятном на скуле, попятился к стене, задев плечом какой-то горшок.

Савва опустился на одно колено, склонив голову.

— Владыка, — голос его был хриплым. — Мы не ждали… Панкрат только что…

— Встань, — сказал Иларион. — Я не за почестями приехал.

Он медленно обвёл взглядом зал, отмечая детали. Кружки на столе. Лужа сбитня, растёкшаяся по столешнице. Обнажённые клинки, которые люди только сейчас начали торопливо прятать в ножны. Лица всё красные от недавней ярости, которая ещё не успела остыть.

Он прекрасно понимал, что попал на военный совет. Они решали, драться или нет. Готовились к бунту, к крови, к смерти. Он успел в последний момент.

— Где мой внучек? — спросил Иларион.

И тут из двери, ведущей на кухню, вышел высокий, молодой мужчина с рыжей шевелюрой. Он обвел взглядом зал и уставился на Илариона. При этом этот засранец глядел так, как не смотрел на него никто уже много-много лет. Без страха, подобострастия, но с уважением. Как… как на деда…

— Здравствуй, дед, — сказал Сашка. — Долго же ты добирался.

Иларион стоял неподвижно, опираясь на посох, и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Этот мальчишка — повар из бандитского района, щенок, которого он никогда в жизни не видел — смотрел на него без страха и называл дедом. Как будто имел право.

Как будто они и впрямь были роднёй.

Иларион сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл через зал, мимо людей вытаращивших от шока глаза. Мимо застывших бояр и разбойников, Саввы, который так и стоял на одном колене, храмовников своей охраны. Шёл к рыжему мальчишке, который ждал его у двери на кухню.

Остановился в двух шагах и осмотрел его с головы до ног. Глянул ближе на руки в муке, упрямый подбородок и на глаза, в которых не было ни капли подобострастия.

И вдруг почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Так вот ты какой, внучек, — сказал Иларион. — Ну, здравствуй.