Утро началось с того, что я чуть не отрубил себе палец.

Нож соскользнул по луковице, лезвие скользнуло по костяшке, и я отдёрнул руку в последний момент. На разделочной доске осталась тонкая полоска крови.

— Саша! — Макар бросился ко мне с тряпкой. — Ты чего?

Для парня это был шок, ведь я никогда ещё не резался.

— Ничего. Работаем дальше.

Я сунул палец в рот, слизнул кровь и снова взялся за нож. Голова была где-то далеко, за стенами трактира. На улицах Слободки, где на каждом углу стояли красные плащи и никого не пускали ни войти, ни выйти. Князь, паскуда, устроил полную блокаду. Народ говорит, что Белозёрова вчера тут видели. Значит, сговорились.

Я злился. Не на Всеволода — с ним всё ясно. Он изначально не договариваться приехал, а ломать об колено. Его сдерживала только грамота Ктитора, которую он придумал как обойти, переключившись на откровенный шантаж. Я злился на нехватку времени, ведь с самого начала знал, что грамота Ктитора — это не непробиваемая броня, а лишь временный щит. Почему? Все просто. Да, я неприкосновенный, а другие нет. Те, кто со мной связан в любой момент могли оказаться под ударом. И оказались. Мои дети, друзья, инвесторы.

Мне не хватило времени. Было бы у меня ещё пару месяцев, даже месяца бы хватило, и я бы так плотно опутал местную и столичную элиту деньгами, что Всеволод просто физически не смог бы устроить этот беспредел. Бояре сами бы сожрали Князя за свои убытки, не позволив ему перекрыть кислород Слободке. А сейчас моя паутина ещё слишком тонкая, связи не закрепились. Он ударил на опережение, врубив блокаду, пока я не успел обрасти непробиваемой круговой порукой.

Значит, надо искать выход из того, что есть. Найти способ сломать эту осаду, пока нас не передушили по одному.

Я из-за этого не спал всю ночь. Лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном перекликаются караульные князя. Ещё считал запасы в голове — муки на три дня, мяса на два, овощей мало. Дров хватит на неделю, если экономить.

А потом встал до рассвета и пошёл на кухню, потому что если не занять руки работой, голова взорвётся.

— Макар, покажи мне бланшировку.

Парень вытаращил глаза.

— Сейчас?

— Сейчас. Давай.

Макар — хороший ученик. Старательный, внимательный, схватывает быстро. Четырнадцать лет, а руки работают как у взрослого. Но сейчас эти руки тоже дрожали, и овощи летели в кипяток как попало.

— Не так. Смотри.

Я отодвинул его плечом и сам встал к котлу. Вода бурлила, пар бил в лицо. Я брал морковь, опускал в кипяток, считал до десяти, вынимал, бросал в ледяную воду. Раз за разом, раз за разом. Монотонная работа, которая не требует мозгов.

— Тимка! Где Тимка?

— Здесь, Саша.

Тимка возник в дверях кухни. Лицо бледное, под глазами тени. Он тоже не спал.

— Иди сюда. Будем делать бешамель.

— Беша… чего?

— Соус. Французский. Мука, масло, молоко. Основа основ. Давай.

Он не стал спорить. Подошёл, встал рядом. Я показывал, как растапливать масло на медленном огне, как всыпать муку тонкой струйкой и мешать без остановки, чтобы не было комков. Как вливать молоко по чуть-чуть, как чувствовать густоту лопаткой.

— Видишь? Когда тянется за ложкой — готово. Снимай с огня.

Тимка повторял, Макар смотрел через плечо. На кухне было жарко. Печь гудела, котлы булькали, сковороды шипели. Я готовил всё подряд — то, что можно было приготовить из остатков, потому что учеников учить надо даже в таких обстоятельствах.

Да и мне нужно было занять руки, пока голова ищет выход.

— Саша, — тихо сказал Макар. — А что будет, если…

— Работай.

— Но они же…

— Не отвлекайся. Ты, в первую очередь, повар. Приходя на кухню, ты оставляешь все посторонние мысли за дверью. Учись этому. В будущем пригодится.

Он замолчал. Я заметил, как дрожит его нижняя губа. Парню четырнадцать, он только-только начал жить нормальной жизнью, и вот опять бардак.

За окном кухни виднелся кусок двора. Там, у ворот, стояли двое людей Угрюмого с топорами за поясом и смотрели на улицу, где маячили красные плащи.

Напряжение висело в воздухе такое, что ножи звенели сами по себе.

Дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возник Кирилл.

Хозяин «Золотого гуся» выглядел так, будто его протащили по мостовой. Кафтан перекошен, шапка сбита на затылок, круглое лицо бледное и мокрое от пота. В глазах его плескалась такая ярость, что Макар шарахнулся в сторону и едва не опрокинул котёл с бешамелем.

— Саша! Насилу прорвался через этих красноплащих! — Кирилл задыхался, будто бежал через весь город, перепрыгивая через канавы и расталкивая прохожих. — Они меня… они…

— Стой. Дыши. Сядь и расскажи, что случилось.

Я отложил нож на разделочную доску и подошёл к нему. Кирилл схватил меня за рукав. Пальцы его дрожали так сильно, что ткань ходила ходуном.

— Белозёров, — выплюнул он имя как ругательство. — Белозёров взялся меня душить. Снова.

Тимка молча подвинул табурет, и Кирилл рухнул на него всей своей немалой тушей. Вытер лицо рукавом, размазывая пот по щекам.

— С самого утра началось, ещё затемно. Городская стража перекрыла улицу к «Гусю» и проверяет каждого, кто идёт ко мне. Документы, подорожные грамоты, цель визита, откуда едешь, куда направляешься. Гости мои, нормальные люди, которые просто хотели поесть, разворачиваются и уходят — потому что кому охота, чтобы тебя обыскивали и допрашивали перед тем, как сесть за стол?

Он перевёл дух. Его грудь вздымалась под перекошенным кафтаном.

— Потом явились мытари. Целая свора, пятеро или шестеро, с чернильницами и перьями. Затребовали все накладные за последние три года, каждую бумажку, каждую расписку. Сидят у меня в зале, роются в моих книгах, говорят, что нашли какие-то расхождения в учёте. Грозят штрафом таким, что я год буду расплачиваться.

Кирилл вскочил с табурета и заметался по кухне, едва не сбивая горшки с полок.

— А после мытарей приполз какой-то чинуша из Городской Управы. Маленький, лысый, с бородавкой на носу. Померил мою вывеску верёвочкой и заявил, что она на три вершка шире, чем положено по уставу гильдии. Велел снять до заката, иначе заведение опечатают.

— Вывеска, — повторил я.

— Вывеска! Она там висит двадцать лет, Саша! Двадцать лет! Мой отец её вешал, когда я ещё под стол пешком ходил! Никому никогда дела не было, ни одна собака не тявкнула! А теперь вдруг — нарушение устава, угроза общественному порядку!

Я молчал, прислонившись к разделочному столу и скрестив руки на груди. В голове складывалась картина, и картина эта мне совсем не нравилась.

Белозёров не дурак. Он не стал присылать к Кириллу громил с дубинами — это грубо и оставляет следы. А ещё это можно обжаловать в Вече. Вместо этого он включил бюрократическую машину. Проверки, штрафы, придирки к каждой запятой. Смерть от тысячи мелких порезов, ни один из которых не смертелен сам по себе.

Значит точно Белозеров был у Князя. не зря он шевелиться начал.

— Это из-за меня, — сказал я.

— Да при чём тут ты? — Кирилл взмахнул руками так, что чуть не заехал Макару по уху. — Я же просто… мы же с тобой просто…

Он осёкся на полуслове, посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах понимание сменяется ужасом.

— Саша, — голос его упал до хриплого шёпота. — Они что же, всех так будут давить? Всех, кто с тобой работает? Потому и Слободку…

Я не ответил, но по моему лицу он и сам всё понял.

Кирилл медленно, будто из него выпустили воздух, опустился обратно на табурет. Руки его больше не тряслись от страха — теперь они сжались в кулаки.

— Суки, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Суки продажные. Я в этом городе тридцать лет живу. Тридцать лет плачу налоги исправно, кормлю честных людей, никого не обижаю. А они меня — за вывеску…

Из зала доносился гул голосов, словно надвигающийся рокот грозы, которая вот-вот разразится над головой.

Я вытер руки полотенцем и вышел из кухни, оставив Макара и Тимку у печей. Они и так всё слышали, незачем им смотреть, как взрослые мужики решают, будет сегодня война или нет.

За длинным столом у окна сидели все мои союзники, и вид у них был такой, что хоть сейчас в бой. Святозар расположился во главе — без парадного плаща, в одной кольчуге. Седая борода всклокочена, глаза горят тем холодным огнём, который я уже видел у него перед стычкой с Морозовыми и Боровичами.

Рядом с отцом сидел Ярослав. Рука молодого Соколова лежала на рукояти меча так, будто он ждал команды выхватить клинок. Угрюмый занял место у стены, где мог видеть и дверь, и окна одновременно — старая привычка человека, который привык ждать удара в спину. На нём была стёганка, и тесак за поясом. Щука сидел напротив с багровым пятном на скуле — то ли кто-то приложил кулаком, то ли сам обо что-то приложился в горячке.

А в дальнем углу, у самого камина, стоял Савва.

Храмовник привалился плечом к каменной кладке и водил точильным камнем по лезвию длинного кинжала.

Все они повернулись ко мне, когда я вышел из кухни.

— Саша, — Святозар первым поднялся из-за стола, и скамья под ним скрипнула от резкого движения. — Хватит в муке ковыряться. Садись, разговор серьёзный.

Я сел напротив него и оглядел лица своих людей. Ни страха, ни растерянности не было ни в одном взгляде. Там была только ярость тех, кого загнали в угол и кто больше не собирается отступать.

— Князь берега попутал, — Угрюмый заговорил первым. — Мои парни вчера едва до ножей не дошли с его псами. Красноплащие сунулись во двор с обыском, орали про военное положение и конфискацию припасов, хотели в ледник залезть и всё пересчитать. Ломов их развёл в последний момент, но он сам мне сказал — в следующий раз может не успеть, и тогда польётся кровь.

— Мои ребята в порту звереют от безделья и злости, — подхватил Щука, подавшись вперёд. — Я не собираюсь терпеть Князя и этих красноплащих на моей земле. Мужики утром спрашивают меня — Щука, доколе нам это терпеть? Что мне им отвечать?

— Княжьей гвардии в Слободке от силы полторы сотни, — Святозар говорил спокойно, да только глаза его налились сталью. — У меня здесь тридцать дружинников. У Щуки три десятка портовых. У Угрюмого ещё два десятка крепких ребят при оружии. Люди Ломова — это добрая сотня мужиков с топорами и кольями, которым терять уже нечего. И это я ещё не считаю всю Слободку, которая за тебя горой встанет, потому что ты их из грязи вытащил.

Он положил покрытую старыми шрамами ладонь на столешницу.

— Мы их сомнём, Саша. Ударим ночью со всех сторон разом — от порта, от рынка, из переулков, которые мы знаем, а они нет. Они не ждут удара и уверены, что мы тут как бараны будем сидеть и ждать, пока нас режут. Одна ночь решительных действий — и Слободка свободна от этой красноплащей своры.

— Если хоть один солдат Всеволода переступит порог этого дома с обнажённым мечом, — голос Саввы прозвучал из угла, и все обернулись к нему, — Инквизиция объявит их еретиками, посягнувшими на жизнь Ктитора.

Он оторвался от стены и сделал шаг к столу, всё ещё поглаживая большим пальцем лезвие кинжала.

— Со мной здесь пятнадцать братьев, и каждый из нас готов умереть за святое дело защиты храмового человека. Мы ударим первыми, Саша. Устроим им священную резню прямо на площади, а потом пусть Всеволод попробует объяснить Патриарху, почему его люди подняли руку на слуг Церкви.

— Саш, — Щука подался ко мне через стол. Его глаза горели. — Одно слово. Только одно. Дай отмашку — и к утру здесь не останется ни одного красного плаща. Мы за свою землю глотки рвать готовы, а они — наёмники на жаловании, им за чужие деньги умирать неохота. Побегут, как тараканы от огня.

В голове моей крутились расчёты, складывались и рассыпались варианты. Две сотни наших против полутора сотен гвардейцев. Внезапность удара, знание каждой подворотни, ярость людей, которых загнали в угол. Может, и правда победим в первой стычке, сомнём заставы, вышвырнем красноплащих из Слободки.

А потом?

Савва верит в незыблемость Церкви. Он думает, что Инквизиция спишет нам любую резню, если мы прикроемся защитой Ктитора, но я-то умею считать. Если мы прольем первую кровь гвардейцев, Всеволод получит законное право объявить нас мятежниками. Иларион, может, и захотел бы меня прикрыть, но Патриарх и Синод его просто сожрут. Никто не станет начинать на Севере гражданскую войну и отлучать Великого Князя от церкви ради одного повара. Чтобы замять скандал, нас просто объявят еретиками, впавшими в грех гордыни, и с чистой совестью сдадут государевым палачам. Тогда Князь придет с войском и вырежет Слободку под корень, и никто ему слова не скажет, потому что он на своей земле.

Одна ночь победы и эйфории, а потом — пепелище и братские могилы.

— Нет, — сказал я.

Щука дёрнулся так, будто я ударил его кулаком в лицо.

— Что значит — нет?

— Значит — нет. Никакой отмашки и резни.

— Ты что, совсем рехнулся? — Щука вскочил с места, опрокинув кружку, и недопитый сбитень растёкся по столу тёмной лужей. — Они нас душат со всех сторон, а ты говоришь — терпеть? Да они нас по одному сожрут, пока мы тут сиднем сидим и ждём невесть чего!

— Если мы ударим первыми, — я не повысил голоса, но Щука осёкся на полуслове, — нас сожрут всех разом. Именно этого Всеволод и добивается, именно этого он ждёт. Одна капля пролитой крови — и мы уже не жертвы несправедливости, а мятежники и разбойники. Он нас вырежет под корень, и никто слова против не скажет. Наоборот — ещё спасибо скажут за то, что навёл порядок в бандитском районе.

— Так что же нам делать? — Угрюмый смотрел на меня. — Сидеть сложа руки и ждать, пока нас по одному передушат?

— Нужно искать другой выход, — ответил я.

— Выход, — Щука произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Какой, к чёртовой матери, выход? Мы заперты как крысы в бочке, со всех сторон княжья сталь, а ты говоришь — выход!

Я резко подался вперед, и Щука невольно отшатнулся. В голове возникла интересная идея.

— А такой, что если мы сейчас пустим кровь гвардейцам, мы станем мятежниками. НО! Князь не только нам жизнь портит. Он весь район заблокировал. Людей голодом морит. Если Всеволод уморит простых людей голодом, он станет вероотступником, — я чеканил каждое слово, глядя Щуке прямо в глаза. — Слушай меня внимательно. Князь перекрыл поставки мне, но посмеет ли он перекрыть их Церкви?

Я повернулся к Савве. Инквизитор замер, его кинжал перестал шелестеть по камню.

— Савва. В Слободке храма нет, но в Вольном городе стоит собор. Поп там один, и церковные житницы у него не пустуют. Ты — десятник Владычного полка. Вас княжья стража на заставах не задержит, кишка тонка.

Савва медленно кивнул, его взгляд стал предельно внимательным.

— Берёшь своих людей и идёшь в город, к этому попу, — продолжил я. — От имени Инквизиции требуете выкатить хлеб и зерно для голодающей паствы. Пусть он сам, в рясе и с крестом, ведёт телеги с едой в Слободку. А вы пойдёте в охранении. Посмотрим, хватит ли у Всеволода духу приказать гвардейцам разворачивать церковный обоз и рубить православного священника на глазах у всего люда. Тогда блокада перестанет быть усмирением строптивого повара и превратится в войну с верой. Князь такое потом не отмоет.

Щука медленно опустил сжатый кулак. Ярость в его глазах не угасла, но в ней проступило уважение. Он понял — я не терплю, я ставлю Князю политическую растяжку.

— Поп этот жадный и Белозёрова боится, — подал голос Савва, криво усмехнувшись. — Но против серебряного креста слова не скажет. Сам в телегу впряжётся, если рявкнуть.

— Это заставит Всеволода дёргаться, — добавил Святозар, одобрительно хмыкнув. — Одно дело — гонять купцов у рогаток, и совсем другое — копья на Церковь топорщить.

— Это лишь временная мера, — отрезал я, не давая им расслабиться. — Бесплатно нас долго кормить не станут. Но это заставит Князя опустить мечи и умерить пыл. А пока он будет думать, что делать дальше, мы найдем, как ударить его по-настоящему.

Тишина в зале из панической стала рабочей. Люди снова почувствовали почву под ногами.

И в этот момент в дверь трактира ударили с такой силой, что задрожали стены.

Все вскочили разом. Лязгнула сталь — Святозар выхватил меч, Угрюмый сорвал с пояса тесак, Щука перехватил засапожный нож обратным хватом. Савва скользнул к двери, прижавшись спиной к стене, кинжал в руке блеснул в свете очага. Ярослав встал рядом с отцом, закрывая фланг.

Второй удар.

— Ну кто там ещё, мать вашу⁈ — рявкнул я, отпуская напряжение. — Если княжьи — идите к чёрту, я за своих не ручаюсь!

Савва дёрнул засов и двер распахнулась. В проёме, на фоне серого утреннего неба, возникла знакомая фигура.

Сотник владычного полка стоял на пороге, огромный как медведь, в чёрной рясе поверх кольчуги, седая борода разметалась по груди. Он оглядел зал — вскинутые мечи, перекошенные лица, опрокинутые кружки — и расхохотался.

— Ого! — громыхнул он, и голос его раскатился по залу как удар колокола. — Я, значит, в гости пришёл, а тут Военный совет в разгаре! Мечи наголо, рожи зверские! Что, без меня воевать собрались, бесстыжие?