Всеволод стоял у окна и смотрел на закат.

Солнце садилось за крыши Слободки, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Внизу, на площади перед трактиром, догорал рабочий день. Плотники собирали инструменты, телеги тянулись прочь от стройки.

Рана под рёбрами ныла.

Всеволод поморщился и положил ладонь на правый бок. Утром было хорошо — он проснулся без боли, впервые за много лет. Днём тоже держалось, но к вечеру знакомая тварь проснулась и начала грызть изнутри.

Один кусок мяса из рук мальчишки-повара дал ему сутки покоя. Лучшие лекари княжества не могли дать и часа.

А теперь эффект уходил.

Послышались шаги в коридоре. Скрипнула дверь. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге. Руки его были пусты. То есть повар свои рецепты не передал.

Рана кольнула особенно остро.

— Докладывай, — сказал князь.

Оболенский прошёл в комнату и остановился у стола. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод заметил усталость в глазах ревизора.

— Веверин отказался, государь.

— Отказался. Просто так?

— Не просто так. Он сказал, что скорее разломает печи своими руками и сожжёт рецепты, чем станет вашим, цитирую, цепным псом.

Всеволод хмыкнул.

— Цепным псом. Красиво выражается.

— Это ещё не всё, государь. Он угрожал.

— Угрожал? Мне?

— Сказал, что если его телеги встанут на заставе, он заморозит стройку и тогда вся Слободка пойдёт спрашивать у моих гвардейцев, почему им не платят. Его слова: князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт.

Всеволод медленно отошёл от окна. Рана ныла, и это мешало думать.

— А потом?

— Потом велел мне убираться из его дома.

— Велел убираться, — повторил князь. — Ревизору Тайного Приказа. Из дома на моей земле.

— Именно так, государь.

Всеволод налил себе вина и сделал глоток. Вино было кислым, но он едва заметил вкус.

— А Елизаров?

— Елизаров смеялся, государь. В голос. Назвал ваши налоги мелочной работой. Сказал, что его бочки стоят в погребах у половины столичных бояр, и если кто-то попытается его придушить, Гильдия поднимет вой.

— И что потом?

Оболенский помолчал.

— Пока мои люди выставляли рогатки, Веверин загрузил весь свой сыр в личную карету Елизарова. Сорок головок прямо на бархатные сиденья. Кучер погнал лошадей и проскочил заставу за пару мгновений до того, как мы успели её перекрыть.

— А гвардейцы?

— Не посмели остановить экипаж гильдейского старшины без прямого приказа. Десятник отскочил в сторону, когда карета пошла на него.

Тишина повисла в комнате.

Всеволод стоял у стола и смотрел в кубок с вином. Пальцы его медленно сжались на ножке кубка.

Купец смеялся над его указами. Повар грозил бунтом и выжженной землёй. А потом они вдвоём вывезли товар под носом у его гвардии, и никто не посмел их остановить.

— Мальчишка погорячился, — сказал он наконец и хмыкнул, покачав головой. — Вспылил, наговорил глупостей. Это бывает.

Он поставил кубок на стол.

— Одно дело — кричать и грозить. Другое — действительно бросить всё. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Сотня мужиков, которым он платит. Дети, которых он кормит. Он не дурак и понимает, что никуда не денется с моей земли.

Оболенский молча слушал.

— Через пару дней остынет, — продолжал Всеволод. — Посчитает убытки, посмотрит на пустые телеги, послушает как воют его работники и придёт договариваться. Сам придёт, на своих ногах.

— Может и не прийти, — сказал Оболенский. — Не проще ли будет с добром прийти, государь? Условия ему хорошие предложить. Поговорить нормально. Зачем бить, если можно прикормить и он сам за нас встанет?

— Встанет, а потом сядет мне на шею и свесит ноги. С такими людьми нельзя договориться. Так что придёт. Куда он денется.

— И все же, государь, — Оболенский замялся. — Александр не тот человек, который станет свешивать ноги. Я тут недавно, но многое уже о нем слышал. Он не обижает людей. Никогда. Но если его или его людей обижают, он насмерть стоит. Именно так Белозеров потерял Слободку. Этот повар воевал с ним с самого начала и всегда побеждал. Так может…

— Нет, не может! — рыкнул князь. — Ты меня с жалким посадником спутал⁈

Князь снова подошёл к окну. Рана грызла бок, и ждать не хотелось. Каждый час без еды этого повара — час боли. Но не идти же к нему просителем. Великий Князь не просит.

— Пока ждём, — сказал он. — Заставы не снимать. Пусть посидит в осаде, подумает о своём поведении.

Дверь снова скрипнула. На пороге возник гвардеец.

— Государь, посадник Белозёров просит аудиенции.

Всеволод приподнял бровь. Посадник? Сам? В такой час?

Он переглянулся с Оболенским. Ревизор чуть пожал плечами — мол, интересно.

— Пусть войдёт.

Белозёров появился через минуту. Он был один, без свиты. Посадник был одет в тёмный дорожный плащ без гербов и простую шапку. Это говорило о том, что приехал он тайно, не привлекая внимания.

Посадник остановился на пороге и окинул комнату быстрым взглядом. Всеволод видел, как его глаза — скользкие, умные глаза хищника — скользнули по пустым рукам Оболенского, по недопитому кубку на столе и напряжённым плечам самого князя.

Белозёров умён и потому догадался, что произошло.

— Пришёл злорадствовать, посадник? — холодно спросил Всеволод.

— Пришёл с предложением, государь.

Белозёров без подобострастия поклонился. Худощавый, статный, с лицом, которое ничего не выражало, кроме вежливого внимания, но Всеволод знал, что за этой маской прячется расчётливый ум, который сейчас работает на полную.

— Я видел суету и заставы, — продолжал посадник. — Рогатки, гвардейцы. Народ говорит о карете Елизарова, которая пронеслась через город как ошпаренная. Догадаться нетрудно.

— И что же ты догадался?

— Что Веверин показал зубы и вы решили его прижать. И что из этого пока ничего не вышло.

Всеволод молчал. Рана ныла под рёбрами, и это раздражало всё сильнее.

— Вы поселились в Слободке, чтобы присматривать за поваром, — Белозёров сделал шаг вперёд. — Ввели сборы, чтобы его придушить. Всё это правильно, но долго. Мальчишка упёрся, купцы его прикрывают. Так можно возиться неделями.

— К чему ты ведёшь?

— К тому, что у меня есть способ решить вопрос быстрее.

Белозёров достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и положил на стол.

— Мы с купцами и гильдией готовы заплатить, государь. Много и прямо сейчас, в вашу личную казну. Вот цифры.

Всеволод взял пергамент, развернул, пробежал глазами. Цифра была серьёзной. Очень серьёзной.

Рана ныла, напоминая о том, чего он хотел. Но деньги — тоже хорошо. Деньги нужны всегда, потому что это наёмники, оружие и влияние в столице.

— Слушаю, — сказал князь.

Белозёров чуть расслабился и вкрадчиво заговорил. Пришло время торга и обсуждения сделки.

— Расклад простой, государь. Вам нужен повар. Мне нужно, чтобы Ярмарка исчезла.

— Почему?

— Потому что пока она существует, деньги текут мимо городской казны. Люди пойдут в Слободку вместо городского торга. Ремесленники переезжают сюда, потому что здесь нет гильдейских поборов. Серебро уже оседает здесь, а не у моих мытарей.

Белозёров сложил руки за спиной.

— Через год эта Ярмарка отберёт у города больше, чем я готов заплатить вам сегодня. Через два — вдвое больше. Веверин строит параллельную экономику, которая высосет из Вольного города все соки.

Всеволод кивнул. Логика была понятна. Он и сам это видел — потому и хотел прибрать повара и ярмарку к рукам.

— И что ты предлагаешь?

— Закройте Ярмарку или передайте её мне на управление — мне всё равно. Главное, чтобы Веверин больше не торговал сам по себе, мимо городских структур. Заберите его в столицу, посадите в подвал, заставьте готовить только для вас. Делайте с ним что хотите.

Белозёров чуть наклонил голову.

— Но Ярмарка должна либо закрыться, либо стать моей.

— А взамен?

— Взамен вы получаете то, что лежит перед вами. Этоединовременная выплата прямо сейчас. Плюс город готов обсудить условия на будущее.

Всеволод побарабанил пальцами по столу. Голова работала ясно, несмотря на ноющую рану. Белозёров пришёл с деньгами — это хорошо. Значит, можно выжать больше.

— Условия на будущее, — повторил он. — Что это значит?

— Это значит, что я готов слушать, государь.

Всеволод усмехнулся. Посадник пришёл не диктовать, а договариваться. Правильная позиция.

— Хорошо. Слушай тогда ты. Деньги я возьму, но мне нужно кое-что ещё.

Белозёров чуть наклонил голову в ожидании.

— Первое. Место в Вече для моего человека. С правом голоса по торговым вопросам.

Посадник не дрогнул, но Всеволод заметил, как на секунду сузились его глаза. Место в Вече — не шутка. Это влияние на городские дела на годы вперёд.

— Это серьёзная уступка, государь.

— А я серьёзный человек. Ты хочешь, чтобы я задушил Ярмарку, которая могла бы кормить меня. Хочешь, чтобы я вытащил повара из его норы. Это работа, Белозёров, и большой риск. Церковь выдала мальчишке ктиторскую грамоту, забыл?

— Не забыл.

— Значит, понимаешь, что мне придётся объясняться с Иларионом. Старый паук умеет портить кровь.

Всеволод сделал паузу.

— Так что место в Вече обязательное условие нашего договора.

Белозёров молчал, просчитывая варианты и выгоды. Всеволод ждал. Тишина растянулась на несколько ударов сердца.

— Хорошо, — сказал посадник наконец. — Место в Вече, но только по торговым вопросам, без права голоса по военным и судебным делам.

— Принято. Второе.

Белозёров приподнял бровь.

— Ежегодные выплаты. Город будет платить мне долю от торговых сборов. Пять процентов от всего, что проходит через городской торг.

— Пять процентов? — посадник покачал головой. — Это грабёж, государь. Вече никогда не согласится.

— Вече согласится на то, на что согласишься ты. Не делай вид, что городские старшины имеют собственное мнение.

Белозёров помолчал и вздохнул с таким видом, будто Всеволод его без порток оставляет.

— Три процента.

— Четыре.

— Три с половиной и это мой последний ответ, государь. Больше я не смогу протащить через Вече, даже если захочу.

Всеволод смотрел на посадника изучающим взглядом. Белозёров не отводил глаз. Он не блефовал — действительно был на пределе того, что мог предложить.

— Договорились, — сказал князь.

Он протянул руку и Белозёров её крепко пожал.

Сделка заключена, но Белозёров не спешил уходить. Он стоял, всё ещё держа руку князя, и в глазах его мелькнула злость. Не на князя.

— Есть одна вещь, государь. На случай, если храмовники начнут возмущаться.

— Говори.

— Ктиторская грамота — серьёзная защита, но у любой защиты есть слабое место.

Белозёров отпустил руку князя и чуть понизил голос.

— Веверин делает странные вещи. Еда, которая лечит раны. Сыр с плесенью, который не гниёт. Мясо, которое зреет за дни вместо месяцев. Народ тёмный, суеверный. Если пустить слух, что всё это — не божий дар, а чёрная ворожба…

Он сделал паузу.

— Горожане сами закидают его камнями и никакая грамота не спасёт колдуна от праведного гнева толпы.

Всеволод посмотрел на посадника с новым интересом. Белозёров был не просто умён. Он был опасен и готов на всё ради своих целей.

— Ты действительно это сделаешь?

— Если понадобится, государь. У меня есть люди, которые умеют работать с толпой. Через неделю половина города будет шептаться о колдуне в Слободке. Через две — будут плевать ему вслед на улице. А там и до камней недалеко.

Всеволод молчал, переваривая услышанное. Выглядело всё очень заманчиво.

Он получал живые деньги от города. Причем много и сразу. Получал ежегодную долю от торговых сборов, а это постоянный доход в казну на годы вперёд. Место в Вече для своего человека — влияние на городскую политику. Получит повара, который будет кормить его лечебной едой каждый день. И способ нейтрализовать Церковь, если та вздумает вмешаться.

А взамен — всего лишь задушить одну Ярмарку.

Рана под рёбрами ныла, напоминая о главном. Повар нужен срочно. Не через пару дней, когда мальчишка одумается, а прямо сейчас.

— Хорошо, — сказал Всеволод. — Слухи пока не пускай. Это на крайний случай. Но будь готов.

— Всегда готов, государь.

Белозёров поклонился и направился к двери. На пороге остановился.

— Когда начнёте?

— Сегодня.

Посадник кивнул и вышел. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Всеволод повернулся к Оболенскому.

Ревизор стоял молча, сложив руки за спиной. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод слишком хорошо знал своего человека.

— Говори, — сказал князь. — Вижу, что хочешь что-то сказать.

Оболенский помолчал, подбирая слова.

— Белозёров — змея, государь. Сегодня он платит вам за то, чтобы вы убрали его конкурента. Завтра найдёт способ укусить вас в спину.

— Я знаю.

— И всё равно берёте его деньги?

— Деньги не пахнут, Оболенский, а Белозёров полезен. Пока полезен — пусть живёт. Когда перестанет быть полезным — разберёмся.

Всеволод подошёл к окну. Повар наверняка ужинал со своими сиротами. Думал, что обхитрил князя, вывез свой вонючий сыр под носом у гвардии.

Пусть думает.

— Слышал всё?

— Слышал, государь.

— Налоги отменяются. Бумаги можешь сжечь. Они больше не нужны.

Всеволод обернулся.

— Перекрывай Слободку, Оболенский. Ни одна телега не въедет и не выедет. Ни крошки хлеба, ни полена дров, ни мешка муки.

— Сколько людей задействовать?

— Всех, кто есть. Поставь посты на каждом переулке, на каждой тропинке. Даже мышь не должна проскочить.

Оболенский кивнул.

— Сколько времени даёте на осаду?

— Сколько понадобится. День, два, неделю. Мне всё равно.

Всеволод отвернулся к окну.

— Бумажные игры закончились. Посмотрим, сколько этот гордый повар продержится, когда его люди начнут выть от голода. Когда строители разбегутся, потому что им нечем платить, а печи для лепёшек остынут, потому что нет дров.

Он помолчал.

— Рано или поздно он выползет из своей норы и приползёт сюда на коленях. И тогда я возьму всё — рецепты, Ярмарку, его самого. Без торга и без условий.

— Будет исполнено, государь.

Оболенский поклонился и вышел.

Князь остался один. Он стоял у окна и смотрел на огни внизу. Рана ныла под рёбрами, но теперь это было терпимо. Скоро у него будет повар, который заставит эту боль замолчать навсегда.

Скоро.

Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались голоса, топот сапог. Гвардейцы выдвигались на позиции, разворачивались цепью, перекрывая улицы.

Через час этот район превратится в мышеловку.