Карета Елизарова въехала во двор трактира в полдень. Богато украшенный экипаж покачивался на весенних ухабах, разбрызгивая грязь из-под колес.

Я стоял на крыльце, вытирая руки полотенцем, и смотрел, как Винный Король выбирается из своего экипажа. Данила Петрович был одет по-дорожному, но с купеческим размахом — добротный кафтан шуба, высокие сафьяновые сапоги, соболья шапка, сдвинутая на затылок. В руках он бережно держал пузатый берестяной короб, перевязанный яркой красной лентой.

Прежде чем шагнуть ко мне, купец окинул цепким взглядом двор. Он посмотрел на свежие штабеля строевого леса, на деловито снующих плотников и новые котлованы под торговые ряды.

— А ты времени даром не теряешь, Александр, — уважительно протянул Елизаров, подходя к крыльцу. — Я-то думал, ты не так быстро за дело схватишься, а ты, погляжу, настоящую торговую крепость возводишь. Белозёров, небось, уже сгрыз себе все ногти от злости. Сашка! Принимай гостя!

Дети высыпали на крыльцо раньше, чем я успел ответить. Гриша, Сенька, Антон — все тут как тут, выскочили прямо в рабочих фартуках, и глазели на блестящую карету и на могучего купца.

Елизаров расплылся в широкой улыбке.

— А вот и молодёжь! — он присел на корточки, так что пола мазнула по земле, и протянул Грише короб. — Держи, малец. Это вам от дяди Данилы. Праздник на вашу улицу приехал.

Гриша осторожно, недоверчиво принял короб. Он потянул за ленту, приоткрыл берестяную крышку и заглянул внутрь. Глаза его стали круглыми.

— Конфеты! — завопил он так, что лошади Елизарова прянули ушами. — Сашка, тут конфеты! Настоящие!

— Ты как-будто конфет не видел, — расхохотался я.— Ты нам покупаешь, но тут же другие! — протянул он с придыханием и погладил коробку.

— Медовые, — довольно уточнил Елизаров, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — С орехами, цукатами и сушёными ягодами. Сам в лучшей столичной лавке выбирал, самые дорогие. Ешьте, пока зубы крепкие.

Дети мгновенно облепили Гришу, толкаясь и заглядывая в короб, откуда пахнуло сладкой патокой. Маша, чувствуя свою ответственность старшей, попыталась навести порядок, но куда там — Сенька уже тянул грязную руку за слипшимся комком медовой сладости, Петька толкался локтями.

— Эй-эй, галчата! — я громко хлопнул в ладоши. — Маша, забери короб и уведи их в дом. Поделите на кухне честно, каждому поровну. И чтоб без драк.

Маша серьезно кивнула, вырвала короб у Гриши и увела галдящую ораву внутрь. Елизаров проводил их взглядом и покачал головой, пряча улыбку в бороду.

— Хорошие у тебя ребята. Шустрые, цепкие. Улица их научила клювом не щелкать.

— Голодные были, вот и шустрые. Заходи, Данила Петрович. Покажу тебе кое-что интересное, ради чего ты по этой грязи ехал.

Мы прошли через зал трактира и спустились в ледник под зданием. Здесь, в глубокой прохладе и сыром полумраке на толстых дубовых полках, переложенных сухой соломой, лежало моё сокровище — пять пудов сыра с голубой плесенью, который мы с боем привезли вчера от Соколовых. Сорок увесистых головок, укутанных в чистую рогожу.

Елизаров остановился на пороге, едва мы спустились с лестницы, и шумно втянул носом воздух.

— Мать пресвятая, это что за дух? — он брезгливо поморщился, прикрывая нос рукавом кафтана. — Воняет как из-под копыт старой лошади. У тебя тут крысы не сдохли?

— Это, Данила Петрович, пахнет наше будущее богатство. Живой продукт. Полки из сухой сосны, чтобы дерево дышало и забирало лишнюю влагу, а солома нужна для правильной вентиляции. Тут целая наука, — я прошел вдоль стеллажей. — Идём наверх, там и попробуем.

Я взял одну самую зрелую головку, и мы поднялись на второй этаж. Сели за стол друг напротив друга. Елизаров не отрывал настороженного взгляда от сыра, будто я положил перед ним заряженную бомбу.

— Ты уверен, что это вообще можно есть? У меня от этого запаха аж слеза наворачивается.

— Более чем уверен. Смотри.

Я достал шеф-нож. Лезвие мягко вошло в желтоватую корку и разрезало головку пополам. Резкий аммиачный дух ударил в нос с удвоенной силой, но на срезе сыр был великолепен: нежно-кремовая мякоть, которую пронизывали ветвистые прожилки голубовато-серой плесени.

— Выглядит как роскошная отрава, — констатировал Винный Король.

Я молча отрезал тонкий ломтик и отправил себе в рот. Елизаров тяжело вздохнул, перекрестился для верности, подцепил свой кусок двумя пальцами и положил на язык.

Я наблюдал, как он жуёт, стараясь считать его ощущения через мимику. Сначала его широкое лицо скривилось от агрессивного вкуса. Затем глаза удивленно расширились. Челюсть замерла на полпути, и Данила Петрович уставился на сыр с выражением человека, которому только что открыли главную тайну мироздания.

— Ох ты ж, батюшки святы… — пробормотал он, судорожно проглотив. — Это что такое сейчас было?

— Сыр с благородной плесенью. Такого на Севере не делает никто.

— Я понял, что никто не делает! Я спрашиваю — как⁈ — Елизаров не выдержал, схватил ещё один кусок и затолкал в рот. — Вкус… он же как живой! Бьёт по языку как кулаком. Сначала соль, потом что-то грибное, потом сливки, а в конце — будто кедровых орехов погрыз. И всё это одновременно перекатывается! Ты как эту гниль заставил так звучать?

— Особая закваска, правильные перепады температур и мои навыки. Рецепт исключительно мой.

Елизаров открыл глаза и посмотрел на меня тем самым хищным взглядом, который я уже видел, когда он впервые попробовал хамон. Это был взгляд матерого дельца.

— Сколько у тебя этого добра прямо сейчас на руках?

— Пять пудов. Сорок головок. Каждые две недели можно возить еще по столько же.

— И почём думаешь отдавать?

Я назвал цену и Елизаров присвистнул, но возражать не стал.

— Дорого, но за такой вкус эти столичные снобы заплатят. Как продавать будем?

— А вот тут начинается самое интересное, — я усмехнулся и кивнул на кувшин с вином, который Елизаров притащил с собой. Лучшее южное красное. — Наливай. Попробуем вместе.

Елизаров торопливо плеснул в кубки рубиновое вино. Отрезал ещё кусок сыра, отправил в рот, чуть пожевал и запил щедрым глотком. Его кадык дрогнул и купец замер с ошеломленным выражением лица.

— Ох ты ж… дьявол забери! Они же друг друга наверх тащат!

— Вино смывает остроту и раскрывает сливочность сыра, а сыр подчеркивает терпкость вина. Идеальная пара, да?

— Именно! — Елизаров вскочил и нервно заходил по комнате. — Сашка, ты хоть понимаешь, что это значит? Я поставляю вино высшего сорта боярам по всему Северу. К каждой моей элитной бочке теперь пойдет головка твоего сыра. Я знаю кому это предложить. Боярин Линьков удавится за новую закуску, а глава столичной торговой гильдии Водянников платит золотом за всё заморское. Попробует один такой на пиру, похвастается перед гостями — и пойдет цепная реакция!

Он остановился и ткнул в меня коротким пальцем.

— А я им скажу: редкость страшная, эксклюзив, из самой Слободки везут под охраной. Будем продавать не головками, а ломтями! За вес золота! А они возьмут, Сашка. Потому что статус для этой публики дороже денег! Мы такие барыши поднимем, что все позеленеют!

Дверь кабинета распахнулась без стука и так резко, что ударилась о стену.

На пороге стоял Оболенский. За его спиной маячили двое гвардейцев в красных плащах. Ревизор окинул цепким взглядом комнату, мазнул глазами по Елизарову, задержался на сыре и прошел к столу, не дожидаясь приглашения.

В руках он нес толстую кожаную папку. Оболенский бросил её на стол, достал из-за пазухи свернутый пергамент с княжеской печатью и развернул его.

— Указ Великого Князя Всеволода Ярославича, — голос ревизора звучал ровно и сухо. — О введении новых сборов на личных землях Государя. Первое: сбор на охрану гвардией — двадцать серебряных монет в седьмицу с каждого торгового места. Второе: подорожный налог — пять серебряных за каждую груженую телегу на въезде в Слободку, и столько же на выезде. Третье: обязательный санитарный досмотр любого скоропортящегося товара. Срок досмотра — трое суток, груз во время досмотра хранится на открытой заставе.

Закончив читать, Оболенский положил указ на стол.

Данила Петрович потянулся к пергаменту. Пробежался глазами по строчкам, и его лицо начало становиться злым.

— Ха, вот же… — пробормотал Елизаров. — Сашка, да это же удавка. Он не просто сыр твой запер. У тебя же мясо для пиццы стухнет, овощи сгниют прямо в телегах под весенним солнцем за эти три дня. Мука золотой станет с такими налогами. Князь одним махом всю логистику Ярмарки парализует. Тебе проще печи разломать, чем по этим правилам работать.

Оболенский дождался, пока смысл сказанного дойдет до нас, и перевел взгляд на меня.

— Именно поэтому, Веверин, Государь ждет тебя сегодня вечером, — произнес ревизор. — Со всеми бумагами на передачу рецептуры и с готовностью служить лично ему. Отдашь рецепты, согласишься на внешнее управление — и эти сборы исчезнут в ту же секунду.

Елизаров вдруг откинулся на спинку стула и расхохотался раскатистым хохотом.

— Телеги на солнце гноить? — отсмеявшись, Винный Король презрительно посмотрел на ревизора. — Мелочно работаете, господа. Думаешь, меня можно напугать бумажкой с печатью? Мои бочки стоят в погребах у половины столичных бояр. Как думаешь, что они скажут, когда Столичная Гильдия поднимет вой о том, что Государь решил придушить их главного поставщика деликатесов? Передай своему хозяину, ревизор: Елизаров не из пугливых, и Веверина я в обиду не дам. Пусть только попробует вот это все ввести. Ему небо с овчинку покажется.

Лицо Оболенского заледенело.

— Вы, Данила Петрович, сам себе хозяин, — процедил он сквозь зубы. — А Веверин живет на княжеской земле и никуда он с нее не денется.

Я медленно поднялся из-за стола, упираясь костяшками пальцев в деревянную столешницу.

— Передай своему хозяину, — мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Пусть подавится. Я скорее своими руками эти печи разломаю и рецепты в огне спалю, чем стану его цепным псом. У меня здесь люди работают, семьи кормятся. Если завтра мои телеги встанут на заставе, я заморожу стройку. Сотня злых мужиков пойдет спрашивать у твоих гвардейцев, почему им не платят. Князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт. А теперь пошел вон из моего дома.

Гвардейцы у двери угрожающе подались вперед, лязгнув оружием, но Оболенский остановил их резким жестом.

Он не ушел.

Взгляд ревизора неуловимо изменился. Из него вдруг пропал казенный холод. Оболенский тяжело вздохнул и покачал головой.

— Выйдите в коридор, — приказал он гвардейцам.

Те переглянулись, но спорить не посмели. Дверь закрылась.

Оболенский потер переносицу, и я впервые увидел перед собой не бездушного исполнителя, а уставшего, очень умного политика.

— Сядь, Веверин. И ты, Данила Петрович, перестань пухнуть от злости, здесь не купеческое Вече, — голос Оболенского звучал тихо и буднично. — Думаете, я принес эту бумагу с радостью? Я много раз объяснял Государю, что давить тебя или забирать в столицу — это резать курицу ради похлебки. Я не слепой и вижу, какую торговую паутину ты здесь сплел. Я понимаю, что твой плен обрушит доходы половины аристократии.

Он посмотрел на меня в упор.

— Но он — Великий Князь. Вчера ты накормил его мясом, которое за пять минут сняло боль от старой раны, которую столичные лекари не могли унять. И после этого ты предложил ему перенести столицу в бандитский район? Для него это стало вопросом силы и власти. Он не может позволить человеку с такой силой оставаться независимым.

— Власти? — Елизаров хмыкнул, опираясь локтями о стол. — А князь не боится, что за такие фокусы он в немилость впадет у народа? У бояр? Здесь Вольный город, а не его вотчина. Сотня злых мужиков с топорами — это не шутки. Народ такой несправедливости не поймет.

— Народ? — Оболенский горько усмехнулся. — Данила Петрович, вы матерый купец, а рассуждаете как мальчишка. Народ бунтует только тогда, когда ему жрать нечего. Если Веверин из принципа закроет печи и остановит стройку, Князь просто прикажет выкатить на главную площадь пятьдесят телег с бесплатным зерном. И громко объявит, что это жадные торгаши решили уморить Слободку голодом, а он, добрый Государь, всех спас. Кого пойдут бить мужики с топорами?

— А ты проверь, ревизор, — прошипел данила Петрович сузив глаза и растянув рот в улыбке. — Проверь. Узнаем тогда как народ себя поведет. Я тебе точно говорю, князь заигрался.

— Я не враг тебе, Александр, — Оболенский повернулся ко мне, игонорируя угрозу. — Если ты сгниешь в подвале, я не получу твоих зелий, а они позарез нужны моим людям в Приказе. Я теряю лучших ищеек от обычных ран, но и против воли Государя не пойду.

Он взял со стола перчатки.

— Нельзя переть на каменную стену с голыми руками. Тебе придется лавировать. Искать политические щели. Договариваться. Потому что Всеволод не отступит. Он закусил удила, Веверин, и если ты не прогнешься, он сотрет эту Ярмарку в пыль просто из принципа.

Ревизор встал и одернул плащ.

— Я доложу Князю, что ты категорически отказался, но скажу это так, чтобы он не прислал сюда сотню карателей прямо сегодня. Дам тебе время на раздумья. Однако указ уже выписан и запущен в дело. Мои люди прямо сейчас выкатывают рогатки на границах района. У вас есть от силы минут десять, прежде чем перекроют последний выезд на тракт.

Оболенский кивнул нам на прощание, резко развернулся и вышел. Шаги в коридоре быстро стихли.

Мы с Елизаровым переглянулись. Вальяжность Винного Короля испарилась, сменившись бешенством.

— Десять минут, — сквозь зубы процедил Елизаров, вскакивая. — Сашка, если наши телеги не пройдут…

— Твоя карета пройдет! — я уже распахивал дверь в коридор, на ходу прикидывая спасительный вариант. — Гвардейцы не посмеют остановить личный экипаж столичного гильдейского старшины без прямого, поименного приказа! Тимка! Федька! Лёшка! Живо сюда!

Мы сработали в настоящей горячке. Карету подогнали вплотную к заднему крыльцу трактира, подальше от чужих глаз. Я и мальчишки, задыхаясь от спешки, таскали, укутанные в рогожу головки сыра, сваливая их прямо на дорогие бархатные сиденья экипажа. Вонь от плесени ударила в нос так, что кучер Архип брезгливо зажал нос рукавом кафтана, грязно ругаясь.

Двадцать штук. Тридцать. Сорок головок забили шикарный салон под самую крышу. Елизаров, кряхтя и отдуваясь, полез внутрь, усаживаясь прямо в пахучий груз и безжалостно подминая под себя свою шубу.

— Гони, Данила Петрович! — я с силой захлопнул дверцу кареты. — И не останавливайся до самого тракта!

— Держись, Сашка! Я подниму столичное Вече! — крикнул он из салона.

Кучер изо всех сил хлестнул лошадей, и карета с грохотом вылетела со двора. Я сорвался с места и выбежал за ворота трактира.

Выезд из переулка, ведущий на широкую улицу, находился всего в сотне шагов. Там уже суетились красные плащи.

Карета Елизарова летела прямо на них, набирая скорость. Гвардейский десятник шагнул наперерез, вскидывая руку, но Архип даже не подумал натянуть вожжи. Огромные копыта жеребцов взмесили весеннюю грязь.

— С дороги, смерды! — неистово заорал кучер. — Экипаж купца столичной гильдии Данилы Елизарова! Раздавлю!

Десятник на секунду замешкался. Одно дело потрошить телеги и курьеров, и совсем другое — броситься под копыта лошадям Винного Короля, чей гнев мог обернуться поркой на конюшне. Гвардеец инстинктивно опустил оружие и отскочил в сторону. Карета с жутким грохотом пронеслась в ладони от деревянной рогатки, разбрызгивая слякоть, и скрылась за поворотом.

Я привалился плечом к стене и выдохнул.

Первая партия ушла, но, глядя на то, как обозленные гвардейцы угрюмо возвращают рогатки на место, перекрывая улицу, я вспомнил слова Оболенского.

Лавировать он сказал? Хрен им всем в дышло, а не лавировать.