Великий Князь Всеволод проснулся без боли.

Он лежал в постели и прислушивался к своему телу, как делал каждое утро последние двадцать лет. Всё ждал, когда проснётся рана — та тупая, ноющая тварь под рёбрами, которая напоминала о себе при каждом вдохе.

Пока не просыпалась.

Всеволод осторожно повернулся на бок. Потом сел, спустив ноги на холодный пол. Потянулся, разминая плечи. Никакой боли так и не появилось. Разве что в отдалении на грани она только начинала разгораться.

Он чувствовал себя так, будто помолодел на десять лет.

Князь медленно опустил ладонь на правый бок. Туда, где под кожей бугрился старый, уродливый шрам от рогатины. Двадцать лет назад лекари вытащили его с того света, но боль осталась с ним навсегда. Она изматывала, сводила с ума, мешала ясно мыслить в долгих походах. Он щедро платил лучшим знахарям, пил горькие заморские зелья, терпел пиявок и всё впустую.

А вчера он съел кусок жареной говядины с хреном, приготовленный наглецом в трактире. И боль ушла.

Всеволод нахмурился, вглядываясь в серый весенний рассвет за окном. Кто он такой, этот Веверин? Колдун? Чернокнижник, мешающий кровь с демонической скверной ради быстрых исцелений?

Князь покачал головой. Нет, исключено. Если бы в парне была хоть капля гнилой ворожбы, Иларион почуял бы это за версту. Глава Инквизиции скорее бы сжёг половину Вольного города вместе с трактиром и самим поваром, чем выдал бы чернокнижнику охранную грамоту ктитора. Старый фанатик не торгует верой ни за какие коврижки. Значит, дар мальчишки абсолютно чист.

— Светлый дар, — пробормотал Всеволод, чувствуя, как по спине пробегает будоражащий холодок. Алхимия, возведенная в абсолют через самую обычную пищу.

Князь сжал кулак. Здоровье. Ясность ума. Долголетие. Вот что на самом деле лежало на деревянной доске вместе с тем куском мяса. За такие вещи правители начинают кровавые войны и стирают с лица земли целые государства. А тут какой-то сопляк, возомнивший себя вольным торговцем, раздает это чудо портовым грузчикам и местной шантрапе! Тратит великий ресурс на то, чтобы лечить сопли каким-то смердам.

Представить только, что будет, если кормить такой едой его личную гвардию? Воины, не знающие усталости. Ветераны, чьи раны затягиваются за ночь. Это же непобедимая армия. А что, если давать эти блюда нужным столичным боярам, дозируя порции в обмен на преданность? Кто осмелится предать государя, если от его личной кухни зависит их жизнь и отсутствие боли в старых костях?

Да этот повар — ключ к безграничной власти на всем Севере.

Князь шумно выдохнул, усмиряя колотящееся сердце. Нет, такого человека нельзя оставлять на вольных хлебах.

Он встал и подошёл к окну. За пол дня Оболенский расстарался — нашёл в Слободке большой дом, выкупил его за бешеные деньги и обустроил для государя. Не хоромы, конечно, но жить можно. Главное — это была его земля, не Белозёрова.

Внизу, под окнами, кипела жизнь. Телеги с брёвнами тянулись к стройке, мужики таскали камни, где-то стучали топоры. Посреди всего этого муравейника стоял трактир с драконьей головой над входом. Оттуда уже тянуло дымком и чем-то мясным.

Всеволод смотрел на эту картину и думал о поваре.

Вчера он хотел забрать мальчишку в столицу. Посадить в золотую клетку, приставить охрану и пользоваться его даром единолично. Это было бы правильно, разумно, по-княжески.

Но мальчишка оказался умнее, чем выглядел. Он не стал умолять или угрожать, а просто показал сколько золота может приносить его ярмарка и сколько потеряет князь, если вырвет повара из этой паутины.

И этот проклятый сыр с плесенью. Всеволод до сих пор чувствовал его резкий, ни на что не похожий вкус на языке. За такой продукт столичные бояре передерутся.

Дверь скрипнула. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге, бледный и невыспавшийся. В руках он держал стопку чистых пергаментов.

— Государь, — ревизор поклонился. — Вы звали?

— Заходи. Садись.

Оболенский прошёл к столу и сел, разложив перед собой письменные принадлежности. Пергаменты были чистыми — он ещё ничего не написал, только готовился.

Всеволод отвернулся от окна и посмотрел на своего ревизора.

— Как спалось, Оболенский?

— Не спал, государь. Устраивал вам жильё.

— Вижу. Хорошо устроил.

Князь прошёлся по комнате, разминая ноги. Тело слушалось легко, без привычной утренней скованности. Это было странно и приятно одновременно.

— Знаешь, о чём я думал всю ночь? — спросил Всеволод, останавливаясь у окна.

— О Веверине, государь?

— О Веверине. О его трактире, ярмарке и проклятом сыре с плесенью.

Он помолчал, глядя на стройку внизу.

— И о том, что этот мальчишка — золотая жила и фонтан молодости в одном флаконе.

Оболенский сидел молча, ожидая продолжения. Он знал своего государя достаточно хорошо, чтобы не лезть с советами, пока тот не выговорится.

— Я хотел забрать его в столицу, — Всеволод продолжал мерить комнату шагами. — Ты помнишь, какой приказ я тебе отправил? Изъять лично, доставить в закрытом возке.

— Помню, государь.

— И что вышло? Церковь влезла со своей грамотой, бояре обнажили мечи. Ты тогда писал мне, что силовой захват — ошибка. Я не послушал.

Оболенский промолчал. Он действительно писал, и оказался прав, но напоминать об этом государю было бы глупо.

— Вчера я сидел напротив этого мальчишки и слушал, как он объясняет мне, почему выгоднее оставить его здесь, — Всеволод остановился у окна и упёрся кулаком в раму. — И знаешь что самое паршивое? Он был прав. Каждое его слово било в цель.

Князь обернулся.

— Ты ведь с самого начала это понимал, Оболенский. Когда писал своё первое донесение — про стратегический актив, контроль на месте, а также, про то, что вырывать его с корнем нельзя.

— Понимал, государь.

— Тогда почему не настоял?

Оболенский позволил себе едва заметную усмешку.

— Я настаивал, государь. Вы отклонили моё предложение и приказали действовать силой. Я выполнял приказ.

Всеволод хмыкнул.

— Выполнял приказ, зная, что приказ дурацкий.

— Не мне судить о приказах государя.

— Брось, Оболенский. Мы оба знаем, что ты думаешь. Ты думаешь, что Князь погнался за игрушкой и чуть не угробил золотую жилу.

Ревизор не ответил, но молчание его было красноречивее любых слов.

Всеволод отошёл от окна и сел в кресло напротив стола. Старая рана не ныла, и это было странно. Он так привык к постоянной боли под рёбрами, что её отсутствие казалось чем-то неправильным.

— Ладно, — сказал он. — Хватит ворошить прошлое. Давай думать, что делать дальше.

Всеволод побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и уставился в потолок.

— Силой его не взять, — сказал он, будто размышляя вслух. — Это я уже понял. Мальчишка прикрылся ктиторской грамотой, и теперь любая попытка его тронуть — это война с Церковью.

Оболенский кивнул.

— Иларион не простит, государь. Старый паук сидит в своём скиту и ждёт повода вцепиться нам в горло. Если мы арестуем его ктитора — он поднимет такой вой, что услышат на юге. Объявит нас грабителями, святотатцами, врагами веры. Другие епархии поддержат, потому что сегодня мы забираем повара, а завтра полезем в церковную казну.

— Знаю, — Всеволод поморщился. — Не напоминай.

Он встал и снова подошёл к окну. Внизу продолжала кипеть стройка. Вся эта муравьиная возня происходила на его земле и по его милости.

— Веверин неприкасаем, — продолжал князь, глядя вниз. — Пока за ним стоит Церковь, я не могу до него дотянуться.

Он помолчал, и Оболенский видел, как напряглись его плечи под кафтаном.

— Но вот земля под его ногами — моя. Слободка — моя личная вотчина, не городская. Здесь мои законы и воля. Люди, которые к нему едут за его сыром и колбасами — тоже мои подданные.

Всеволод обернулся, и в глазах его горел тот особый огонь, который Оболенский видел перед каждым успешным походом.

— Церковь защищает повара, но Церковь не защищает его кошелёк.

Ревизор приподнял бровь, начиная понимать, куда клонит государь.

— Продолжайте, государь.

— Веверин строит свою империю на деньгах. На торговле и ярмарке, на этих своих окнах выдачи. Всё это работает, пока к нему текут покупатели и пока он может свободно возить товар. Убери одно или другое — и вся его затея начнёт буксовать.

Всеволод вернулся к столу и сел напротив Оболенского.

— Мне не нужно его арестовывать. Да и невыгодно это пока. Но личный повар такого уровня и алхимик мне нужен, поэтому надо сделать так, чтобы он сам пришёл ко мне на поклон и попросил о милости.

Всеволод подался вперёд и заговорил чеканя каждое слово.

— Записывай, Оболенский. Прямо сейчас пойдёшь к Михаилу Игнатьевичу и к Веверину. Затребуешь все бухгалтерские книги. Приходные, расходные, долговые расписки, договоры с поставщиками — всё, до последнего листка.

Оболенский обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

— Официальный предлог?

— Вхождение Слободки в личные земли государя. Я хочу знать, сколько денег здесь крутится, кто кому должен и откуда что берётся. Имею полное право как хозяин этой земли.

Ревизор кивнул, продолжая записывать.

— Дальше, — Всеволод откинулся на спинку кресла. — Слободка теперь под моей личной защитой, а защита стоит денег. Вводишь налог на охрану гвардией. С каждого торгового места на будущей ярмарке, с каждой лавки и склада. Пусть платят за то, что мои люди их берегут от лихих людей.

— Сколько, государь?

— Сам прикинь. Столько, чтобы было ощутимо, но не настолько, чтобы сразу взвыли. Мы их будем душить постепенно, не одним рывком.

Оболенский сделал пометку.

— Ещё. Въезд на территорию Слободки теперь платный. Каждая телега с товаром — плати пошлину. Официально это называется сбор на содержание дорог и мостов. Моих дорог и моих мостов.

— А выезд?

— Выезд тоже. Санитарный сбор введи. Этот повар возит какой-то вонючий сыр с плесенью, так пусть платит за то, что я позволяю ему травить моих подданных этой отравой.

Всеволод усмехнулся, и усмешка эта была холодной как ветер за окном.

— Отдельный сбор за каждую голову скота, которую ввозят на убой и за каждый пуд соли, а также за дрова для его печей. Я хочу, чтобы каждый шаг, который делает Веверин, стоил ему денег. Чтобы он просыпался утром и думал — сколько сегодня придётся отдать в княжескую казну.

Оболенский поднял глаза от пергамента.

— Государь, при таких сборах его ярмарка станет убыточной. Он будет тратить больше, чем зарабатывать.

— Именно, — Всеволод кивнул. — Именно этого я и добиваюсь. Пока мальчишка купается в серебре, он чувствует себя хозяином положения. Разговаривает со мной как равный, торгуется, ставит условия. А когда денежки начнут утекать сквозь пальцы, он станет гораздо сговорчивее.

Князь встал и прошёлся по комнате.

— Я не собираюсь его ломать, Оболенский. Я собираюсь его приручить. В этом есть разница. Сломанный человек бесполезен, он только и умеет, что выполнять приказы из-под палки, а прирученный — сам бежит к хозяину, виляя хвостом, потому что знает: хозяин его кормит.

Он остановился у окна и посмотрел вниз на улицу.

— Веверин умный. Он быстро поймёт, что происходит. Я могу задушить его дело одним росчерком пера. И тогда он придёт ко мне сам и предложит договориться.

— А если не придёт?

— Придёт. Куда он денется. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Он не может просто встать и уйти, бросив всё это. А значит, ему придётся играть по моим правилам.

Оболенский закончил писать и отложил перо. Он смотрел на исписанный пергамент, и на лице его проступило сомнение.

— Государь, — начал он осторожно. — Позвольте заметить одну вещь.

— Говори.

— Веверин не один. У него в доле Соколовы, которые везут ему сыр. Елизаров, который продаёт его окорока столичным боярам. Шуваловы и Вяземские, которые вложились в ярмарку. Помимо них ещё куча местных богатеев. Это серьёзные люди с серьёзными деньгами.

Оболенский поднял глаза на князя.

— Когда вы введёте эти сборы, они первыми почувствуют удар. Их прибыль начнёт таять, а вложения перестанут окупаться. Они взвоют, государь, и начнут давить.

— На меня?

— На Веверина.

Всеволод улыбнулся улыбкой хищника, который загнал добычу именно туда, куда хотел.

— Вот именно, Оболенский. Вот именно.

Он вернулся к столу и налил себе вина из кувшина, который слуги поставили ещё утром. Отпил, смакуя, и продолжил:

— Купцы и бояре удавятся за свои деньги. Это закон, который работает безотказно. Пока Веверин приносил им прибыль, они были готовы за него в огонь и воду. Мечи обнажали, помнишь? Против моего ревизора мечи обнажали, потому что боялись потерять своё.

Он поставил кубок на стол.

— А теперь представь, что будет, когда они начнут терять. Когда Соколовы увидят, что их сыр не продаётся, потому что сборы съедают всю прибыль, а Елизаров поймёт, что его окорока гниют на складах, потому что возить их стало невыгодно. Когда Вяземские и Шуваловы подсчитают убытки и поймут, что их золото уходит в песок.

Всеволод наклонился к Оболенскому. Его голос стал тихим и вкрадчивым.

— Они сами придут к Веверину и скажут ему: хватит упрямиться, Сашка. Договаривайся с князем, пока не поздно. Отдай ему то, что он хочет, и мы все снова будем зарабатывать.

Он выпрямился и допил вино.

— Я обложу его так, что у него не останется ни друзей, ни союзников, ни выходов. Церковь защищает его тело, но Церковь не станет защищать его кошелёк, а без кошелька он никто. Просто мальчишка с кастрюлями.

Оболенский молчал, переваривая услышанное. План был жестоким, но изящным. Князь не собирался ломиться в запертую дверь. Он собирался сделать так, чтобы Веверин сам открыл её изнутри.

— Иди, — Всеволод махнул рукой в сторону двери. — Зачитай ему цифры. Объясни, что к чему и передай от меня лично: я буду ждать его визита. Когда он созреет и поймёт, что единственный способ выжить — это прийти на этот порог, встать на колени и самому отдать мне поводок.

Оболенский поднялся, сложил пергамент и спрятал за пазуху.

— Будет исполнено, государь.

Он поклонился и вышел.

Всеволод остался один. Он стоял у окна и смотрел вниз, на Слободку, которая копошилась под его ногами как муравейник. Где-то там, в трактире с драконьей головой, повар готовил свой завтрак, не подозревая, какие тучи собираются над его головой.

Дёргайся, мальчик, подумал князь. Дёргайся, пока можешь. Скоро ты поймёшь, что дёргаться некуда.