Князь медленно убрал руку от бока и откинулся на спинку стула. Он молчал, но молчание это было тяжёлым, как грозовая туча перед бурей.

Лояльность человека «Великий Князь Всеволод» повышена на 15 единиц

Текущий уровень: Заинтересованность

Я не успел обрадоваться этому сообщению, потому что следом пришло другое.

Внимание! Лояльность трансформирована в статус «Жажда обладания»

Человек воспринимает вас как ценный ресурс, который необходимо контролировать

Вот дерьмо.

— Сильно, — произнёс Всеволод наконец. Голос его был мягким и это мягкость напрягала ещё сильнее, только вот отступать я не собирался. — Очень сильно, Веверин. За такое можно озолотить.

Он сделал паузу и чуть наклонил голову, разглядывая меня очень пристально.

— А можно и на цепь посадить.

Святозар напрягся. Его рука дёрнулась к поясу, где висел меч. Ярослав рядом с ним тоже подобрался, и даже Оболенский перестал жевать.

Всеволод поднялся из-за стола. Он двигался медленно, но в каждом его движении чувствовалась сила, которая привыкла ломать сопротивление.

— Собирай вещи, повар, — сказал он, и это был не вопрос и не предложение. — Поедешь со мной в столицу. Выделю тебе лучшую кухню, какая только есть в Княжеграде. Охрану поставлю такую, что мышь не проскочит.

Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах, глядя сверху вниз на меня. В его глазах не было ни капли тепла.

— Будешь готовить свою еду и варить зелья только для меня. Под моим личным присмотром оно как-то надёжнее будет.

Гвардейцы у дверей положили руки на мечи для демонстрации. Захочет князь — и меня выволокут отсюда прямо сейчас, и никакая ктиторская грамота не поможет.

В зале повисла тишина. Дети у дальних столов замерли, почуяв опасность. Тимка побледнел и попятился к кухне. Даже Гриша перестал возиться с тряпкой и смотрел на нас круглыми глазами.

Святозар медленно встал из-за стола.

— Государь, — начал он, но Всеволод остановил его жестом.

— Не лезь, Соколов. Это между мной и поваром.

Я улыбнулся. Попугать меня решил государь. Что-то сомневаюсь я, что он против церкви пойдет. На слабо взять решил. Нахрапом.

Я взял со стойки полотенце и вытер нож, которым резал мясо, а потом отложил его в сторону и уставился князю в глаза.

— А может, государь, проще столицу сюда перенести? Прямо в Слободку. Ваши бояре всё равно скоро сюда потянутся, так зачем им по тракту пыль глотать ради хорошего куска?

Я бросил взгляд на Оболенского. Ревизор смотрел на меня так, будто я только что плюнул на икону. Рот его приоткрылся, глаза расширились. Он явно пытался понять, действительно ли я это сказал или ему послышалось.

Святозар закрыл глаза и едва слышно выдохнул. Кажется, он мысленно читал по мне заупокойную.

Гвардейцы у дверей переглянулись. Один из них сделал шаг вперёд, но остановился, ожидая приказа.

Всеволод не двигался. Выражение его лица менялось медленно, как погода. Сначала проступило недоверие — он тоже не мог поверить, что какой-то повар посмел так с ним разговаривать. Потом удивление. А потом что-то похожее на опасный интерес, с каким кошка смотрит на мышь, которая вдруг перестала убегать, повернулась к ней и напала сама.

— Столицу, — повторил он медленно. — Сюда. В Слободку.

— Почему нет? — я улыбнулся с вызовом. — Здесь ваша земля, ваши законы. Белозёров со своим вечем вам тут не указ. Через год, может и раньше, сюда будут съезжаться купцы со всего севера за товаром, который больше нигде не достать.

Всеволод молчал. Он не отводил от меня глаз, и я чувствовал себя как на допросе, где каждое слово может стать последним.

Но отступать некуда.

Глаза Всеволода сузились, и голос его стал таким тихим, что пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

— У тебя язык без костей, Веверин.

Он произнёс это так ласково, что от этой ласки у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Идея хорошая, — продолжал князь, но в его голосе не было ни капли одобрения. — Да только город не мой. Я здесь гость, наёмный меч по договору-ряду. Посадник Белозёров костьми ляжет, но не даст тебе здесь второй Княжеград отстроить.

Он сделал шаг ко мне.

— Белозёров — мой человек, но у него свои интересы. Он сгноит тебя налогами, задушит проверками, натравит гильдии. Я ради одного повара с купеческим вечем воевать не стану. Слишком дорого, муторно и много шума.

Всеволод остановился так близко, что я чувствовал запах мяса и горчицы от его дыхания.

— Так что твоя Слободка — это крошечный островок посреди враждебного моря. Сегодня ты торгуешь через окна и радуешься, что обхитрил мытарей, а завтра Белозёров найдёт способ тебя прижать, и никакая ктиторская грамота не спасёт. Церковь далеко, а посадник близко.

Он был прав. Я это понимал. Слободка держалась на честном слове и моей наглости, а Белозёров только ждал момента, чтобы ударить.

Но у меня был козырь, о котором князь ещё не знал.

— Государь, — сказал я, — позвольте кое-что показать.

Всеволод приподнял бровь.

— Ещё фокусы?

— Почти. Фокусы с деньгами.

Князь помолчал, разглядывая меня. Потом отступил на шаг и кивнул.

— Показывай.

Я повернулся к Ярославу и кивнул.

Он понял без слов. Поднялся из-за стола, вышел на улицу и через минуту вернулся с небольшой деревянной доской, на которой лежала головка сыра, который мы везли пять дней по распутице, укутав в рогожу и переложив соломой.

Ярослав поставил доску на стол передо мной.

Головка была размером с два кулака. Ничего особенного на первый взгляд, но я-то знал, что скрывается внутри.

Я взял нож и разрезал сыр пополам.

Резкий, сложный запах с нотами погреба и прелых листьев, распространился по залу мгновенно. Он пах чем-то грибным и одновременно сливочным. Непривычный запах, который заставлял нос морщиться, а рот наполняться слюной.

На срезе сыр был кремовым и его пронизывали ветвистые прожилки голубой плесени. Они расходились от центра к краям как молнии на грозовом небе. Каждая прожилка обещала взрыв вкуса, который обычный человек никогда не пробовал.

Оболенский брезгливо поморщился и прикрыл нос рукавом. Гвардейцы у дверей переглянулись с выражением, которое говорило яснее слов: повар рехнулся, гниль государю подаёт.

Я не обращал на них внимания.

Отрезал два куска толщиной в палец. Один положил на чистую доску перед Всеволодом. Второй — перед Святозаром.

— Что это за дрянь? — спросил Всеволод, разглядывая сыр с таким видом, будто я положил перед ним дохлую крысу.

— Это моё новое изобретение. Попробуйте.

Князь посмотрел на меня, на сыр, снова на меня. В его глазах мелькнуло подозрение.

— Ты меня травить собрался, повар?

— Если бы я хотел вас отравить, государь, то сделал бы это с мясом. Вы его съели три куска и не поморщились.

Святозар хмыкнул и первым взял свой кусок, чтобы показать что это не отрава, и откусил.

— Я уже его пробовал, — сказал он, прожевав. — Бьёт по языку как кулаком. Но вкусно, дьявол его дери. С вином так вообще.

Всеволод смотрел на Святозара ещё несколько секунд, потом взял свой кусок, подцепив его кончиком ножа, и отправил в рот.

Князь жевал медленно. По его лицу невозможно было прочитать ничего. Он перекатывал сыр на языке, пробуя, оценивая, пытаясь понять, что это такое и с чем его едят.

А потом проглотил и потянулся за вторым куском. Запихнул его в рот.

Всеволод жевал второй кусок так же медленно, как и первый. Он не мог остановиться. Вкус цеплял, затягивал, требовал продолжения.

Лояльность персонажа «Великий Князь Всеволод» повышена на 10 единиц

Текущий статус: «Жажда обладания» усилена

Персонаж осознаёт уникальность продукта и оценивает экономический потенциал

Князь доел третий кусок и откинулся на спинку стула. Он смотрел на сыр на доске так, как смотрят на сундук с золотом, который нашли в чужом погребе.

— Что это за отрава? — спросил он наконец. — И ты собрался это продавать?

— Продавать, государь. Причём так дорого, что Белозёров захлебнётся слюной от зависти.

Я подошёл к столу и положил ладонь на оставшуюся головку.

— Это сыр с благородной плесенью. Делают его только в одном месте — в крепости Соколовых, по моему рецепту, из молока коров, которые пасутся на их землях. Никто другой такой сыр сделать не может, потому что не знает как. И я не собираюсь ни с кем этой тайной делиться.

Всеволод слушал молча, и я видел, как в его глазах загораются огоньки алчности.

— Одна головка такого сыра стоит столько же, сколько три головки обычного, — продолжал я. — А для столичной аристократии цена вырастет вдвое, потому что везти далеко и хранить сложно. Бояре, купцы, воеводы — все захотят попробовать, а попробовав, захотят ещё, потому что такого вкуса они нигде больше не найдут.

Я обвёл рукой зал.

— Столица сама привезёт сюда золото, государь. Минуя Белозёрова с его заставами и налогами. Они приедут на мою ярмарку, потому что здесь будет то, чего нет больше нигде. Сыр, колбасы, копчёности.

Я посмотрел Всеволоду прямо в глаза.

— Белозёров умеет только считать чужое, а мы здесь создаём новое. Зачем вам забирать меня во дворец и резать курицу, которая несёт золотые яйца? Когда вы можете просто стать хозяином курятника.

Князь молчал. Он переводил взгляд с меня на Святозара, который сидел рядом с довольным видом человека, который уже подсчитывает барыши.

— Соколовы в доле, значит. Умно, — проговорил Всеволод, глядя на Святозара.

— В доле, государь. И Вяземские. И Шуваловы. Они вложились в ярмарку и ждут прибыли. Если вы заберёте меня, они потеряют деньги, а если оставите — будут зарабатывать вместе со мной. И с вами, потому что Слободка ваша земля и десятина с каждой сделки пойдёт в вашу казну.

Всеволод забарабанил пальцами по столу.

— Сколько? — спросил он наконец.

— Что — сколько?

— Сколько золота ты обещаешь через год?

Я назвал цифру. Не с потолка — я считал её заранее, прикидывая заработки.

Всеволод присвистнул.

— Врёшь.

— Через год проверите, государь.

Князь замолчал.

Пальцы его барабанили по столу, а я прикидывал в какую сторону качнутся весы. Всеволод смотрел куда-то сквозь меня пустым взглядом, обращённым внутрь себя.

Святозар молчал. Оболенский нервно переминался у стены, но не решался прервать размышления государя. Гвардейцы стояли неподвижно.

Где-то на кухне звякнула посуда, и я услышал приглушённый голос Тимки, который уводил детей подальше от зала.

Всеволод перестал барабанить. Положил обе ладони на стол и медленно поднялся. Затем отодвинул доску с остатками сыра и посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты опасный человек, Веверин, — сказал он наконец. — Языком мелешь так, что заслушаешься. Цифры называешь такие, что голова кружится и смотришь на меня без страха, хотя должен бы в ногах валяться.

Он сделал паузу и усмехнулся одними губами.

— Убедил. В столицу ты пока не едешь.

Я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, но радоваться рано, потому что князь ещё не закончил.

— Но и без присмотра я тебя не оставлю.

Всеволод повернулся к Оболенскому, который вытянулся у стены.

— Ревизор. Найди в Слободке самый большой дом. Выкупи его или выгони хозяев, мне плевать, как ты это сделаешь.

Оболенский открыл рот, чтобы что-то сказать, но князь не дал ему вставить слово.

— Великий Князь переносит свою ставку на свою личную землю. Хватит мне в гостях у Белозёрова сидеть и его кислое вино пить. Буду жить здесь, в Слободке, и смотреть за тобой в оба, повар.

Он шагнул ко мне и наклонился так близко, что я почувствовал его дыхание на своём лице.

— Шаг влево, шаг вправо — и я тебя лично удавлю. Своими руками. Даже на грамоту не посмотрю. Понял меня?

— Понял, государь.

— Вот и славно.

Всеволод выпрямился и направился к выходу. Гвардейцы расступились перед ним, и он вышел на крыльцо, не оглядываясь.

Оболенский задержался на секунду. Посмотрел на меня, покачал головой и вышел следом.

Дверь закрылась.

Я стоял посреди зала и слушал, как стучит сердце в груди. Святозар поднялся из-за стола и подошёл ко мне.

— Ну, — сказал он негромко, — поздравляю. Ты только что пригласил волка жить в овчарне. Хотя вариантов у тебя других и не было. Это ты еще неплохо выпутался.

— Я знаю.

— И что теперь?

Я посмотрел в окно. На улице Всеволод садился на коня, и гвардейцы выстраивались вокруг него ровным каре. Где-то за домами стучали топоры строителей и скрипели телеги с брёвнами. Моя ярмарка росла, бизнес работал и мои люди были рядом.

А теперь ещё и Великий Князь собирался поселиться по соседству.

— Теперь, — сказал я, — нужно думать как из всего этого выкрутится. Надеюсь, Князь умеет считать выгоду.