Патриарх Феофан сидел за столом в своих палатах и смотрел на стопку долговых книг, которая за последний месяц выросла вдвое.

Поздний вечер опустился на Княжеград, и за окнами догорал багровый закат, бросая красные отблески на мебель из дорогого ореха и золочёные оклады икон. Воздух в палате был душным и неподвижным.

Феофану было шестьдесят три года. Высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой и цепкими глазами, которые не утратили остроты за десятилетия церковной службы. Он пережил две большие войны, попытку переворота и много других событий. Думал, что его уже ничем не удивить, но жизнь в очередной раз доказывала, что он ошибался.

Он взял верхнюю книгу из стопки и раскрыл наугад. Цифры, бесконечные столбцы цифр. Расходы, долги, недоимки. Красные чернила там, где должны быть чёрные. Каждая страница кричала об одном и том же — казна пуста, и дно этой пустоты ещё не достигнуто.

Феофан отложил книгу и потёр виски, пытаясь унять головную боль, которая преследовала его последние месяцы.

Причина финансовой дыры сидела сейчас где-то на Севере и играла в свои военные игры. Великий Князь Всеволод. Зрелый муж под сорок лет, но с амбициями юнца, которому не терпится завоевать весь мир. Отличный полководец — этого у него не отнять. Его дружина не знала поражений, а враги бежали при одном упоминании его имени.

Но как государственник Всеволод был настоящей катастрофой.

Феофан взял следующую книгу с отчётами о расходах на последний поход. Там были лошади, оружие, провиант, жалованье дружинникам, откупные для союзников. Цифры с таким количеством нулей, что рябило в глазах даже у него, повидавшего всякое.

И всё это ради чего? Ради нескольких деревень на границе, которые Всеволод отбил у соседей и тут же потерял, потому что не удосужился оставить там гарнизон. Ради славы, которую воспевают в походных песнях. Вот только её нельзя есть и ей нельзя платить жалованье.

Феофан закрыл книгу и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница.

Церковь тоже платила за эти забавы. Патриархия исправно отстёгивала свою долю на «ратные подвиги» Великого Князя, и за последние годы эта доля выросла до трети церковных доходов. На эти деньги можно было построить десяток монастырей, открыть школы в каждом крупном городе, накормить тысячи голодных.

Вместо этого — пепелища на границе и братские могилы.

Феофан встал и подошёл к окну, разминая затёкшие ноги. Княжеград раскинулся внизу, насколько хватало глаз — крыши домов, купола церквей, россыпь огней в окнах. Большой, богатый город, сердце, которое скоро перестанет биться, если так пойдёт дальше.

Стране нужен мир, нужна торговля — купцы, ремесленники, ярмарки, караваны на дорогах. Живые люди, которые работают и платят налоги, а не мёртвые герои, которых хоронят.

Но попробуй объясни это Всеволоду. Для него мир — это скука и безделье. Торговля — занятие для трусов и менял. Настоящий князь должен воевать, побеждать, завоёвывать.

Феофан тяжело вздохнул и отвернулся от окна.

Когда-нибудь этот воин разорит страну до нитки и тогда не поможет ни его меч и слава, ни его бесчисленные победы.

Тихий стук в дверь вырвал его из мрачных размышлений.

— Войди, — сказал Феофан, не оборачиваясь.

Дверь бесшумно отворилась, и в палату скользнул старший келейник — худой монах лет сорока с бледным лицом и внимательными глазами. Брат Нектарий служил Патриарху уже пятнадцать лет и знал его привычки лучше, чем молитвы.

— Простите, что беспокою, Владыка, — келейник поклонился. — Срочное послание.

Феофан обернулся и увидел в руках Нектария маленький кожаный тубус с восковой печатью.

— От кого?

— Кречет принёс, Владыка. Из Вольного города. Личная печать казначея Илариона.

Феофан замер.

Иларион. Старый волк, который возглавлял Владычный полк на Севере ещё тогда, когда Феофан был простым иеромонахом. Семьдесят три года за плечами, из них пятьдесят — на службе Церкви. Железный человек, который за всю свою жизнь ни разу не написал ни одной жалобы и не попросил о помощи. Если от него пришло письмо — да ещё срочное, с кречетом — значит, на Севере произошло что-то из ряда вон.

Либо большая кровь, либо большие деньги.

— Давай сюда, — Феофан протянул руку.

Нектарий передал тубус и отступил к двери, ожидая дальнейших распоряжений.

Патриарх вернулся к столу, отодвинул стопку финансовых книг и положил тубус перед собой. Печать была цела — красный воск с оттиском креста и меча, личный знак Илариона. Никто не вскрывал послание.

Феофан сломал печать и вытряхнул из тубуса свёрнутый в трубку пергамент. Развернул, поднёс к свечам и начал читать.

Почерк Илариона он узнал бы из тысячи — крупные, твёрдые буквы, никаких завитушек и украшений. Старик писал прямо, жёстко, без лишних слов. Точно так же так же, как говорил.

Первые строки заставили Феофана нахмуриться. Следующие — выпрямиться в кресле. К середине письма он уже забыл про головную боль и усталость.

Нектарий стоял у двери и молча наблюдал, как меняется лицо Патриарха. За пятнадцать лет он научился читать настроение Владыки по малейшим признакам, и сейчас эти признаки говорили о том, что новости с Севера были из ряда вон выходящими.

Феофан дочитал письмо до конца, потом вернулся к началу и прочитал ещё раз, медленнее. Положил пергамент на стол и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

— Интересно, — пробормотал он себе под нос. — Очень интересно.

— Владыка? — подал голос Нектарий.

— Принеси мне карту Северных земель, — сказал Феофан. — И горячего сбитня. Ночь будет долгой.

Нектарий вернулся через несколько минут с картой и кувшином горячего сбитня. Разложил пергамент на столе, налил напиток в серебряную чашу и бесшумно удалился, прикрыв за собой дверь.

Феофан остался один.

Он отхлебнул сбитня, чувствуя, как тепло разливается по телу, и снова взял письмо Илариона. Теперь читал медленно, вдумываясь в каждое слово.

Иларион рубил с плеча, как и всегда.

«Всеволод на Севере окончательно сорвался с цепи», — писал старик. — «Он рушит Договор Ряда, который его род подписал с Вольным городом, кошмарит купцов, душит торговлю, угрожает силой. Он готов утопить в крови главный торговый узел Севера ради своих амбиций».

Феофан покачал головой. Это было плохо, но ожидаемо. Всеволод везде вёл себя одинаково — как бык в посудной лавке. Если ему что-то нужно, он берёт это силой, не задумываясь о последствиях.

Дальше шло интереснее.

«Но появился человек», — продолжал Иларион. — «Я взял его под крыло и дал Ктитора Северной епархии. Молодой, но с головой на плечах. И главное — он не просто говорит, а делает».

Феофан подался вперёд.

«В Бобровке, что под Вольным городом, он на свои деньги строит лечебницу для люда. Не богадельню для умирающих, а настоящую лечебницу, где лечат и ставят на ноги. Он отдал мне бесплатно рецепт от чахотки! Им же он поставил на ноги молодого паренька, который почти богу душу отдал! Мой сотник Панкрат уже там, следит за порядком. Люди идут со всей округи, и каждый, кто выходит оттуда здоровым, благословляет Церковь. Наше влияние в тех краях растет».

Патриарх отставил чашу со сбитнем и потёр подбородок. Лечебница для бедноты — это было умно. Очень умно. Люди запоминают, кто помог им в беде, и несут эту память всю жизнь.

«Но это ещё не всё», — писал Иларион. — «На днях этот же человек провернул дело, от которого у меня самого челюсть отвисла. Он собрал Совет Господ — теневых хозяев Вольного города — и убедил их выделить деньги на строительство школы и сиротского приюта. Из городской казны, без единой монеты от Церкви. Работы начнутся в ближайшие недели. А в Слободке, там где он живет, местные купцы построят огромную лечебницу».

Феофан перечитал этот абзац дважды.

Школа и приют, а еще лечебница. За счёт городских купцов. Под присмотром Церкви, если правильно разыграть карты.

Он встал и подошёл к карте, разложенной на столе. Нашёл Вольный город — крупную точку на пересечении торговых путей. Главные ворота Севера, через которые шли меха, воск, мёд, лес. Тысячи телег в год, десятки тысяч золотых в налогах.

И какой-то Ктитор сумел прибрать к рукам местную верхушку.

«Этот парень мыслит масштабно», — писал Иларион в конце абзаца. — «Он строит не для себя, а для всех и люди это видят. Купцы, ремесленники, простой люд — все тянутся к нему. Если его поддержать сейчас, через десять лет мы получим Север целиком».

Феофан вернулся к столу и допил остывающий сбитень.

Золотая жила. Иларион был прав — это была настоящая золотая жила. Влияние на весь Север, которое Церковь получит почти бесплатно. Нужно только правильно разыграть ситуацию.

Он продолжил читать и следующая часть письма заставила Феофана нахмуриться.

«Теперь о главном», — писал Иларион. — «Всеволод решил уничтожить Ктитора. Давил его мытарями, блокадой, угрозами. Ещё немного — и додавил бы, но я вмешался, и парень сделал то, чего никто не ожидал. Он сам вызвал Князя на кулинарный поединок. Турнир, где ставкой будет власть над Вольным городом».

Феофан хмыкнул. Повар вызвал Великого Князя на поединок. Это было настолько дерзко, что граничило с безумием.

«Князь принял вызов», — продолжал Иларион. — «Он выписал лучших поваров из столицы и заморских земель. Но я видел, как работает мой Ктитор. Он и его люди порвут княжеских мастеров на арене».

Патриарх отложил письмо и задумался. Иларион не бросался словами. Если старый волк говорит, что этот повар победит — значит, так и будет.

Он взял письмо и продолжил читать.

«В этом и проблема», — писал Иларион. — «Когда Всеволод проиграет — а он проиграет — он озвереет. Я знаю его породу. Он не умеет проигрывать. Он прикажет дружине войти в город и вырежет всех, кто встанет на пути. Ктитора повесит на воротах, его людей — рядом. А потом сожжёт Слободку дотла, чтобы другим неповадно было».

Феофан медленно кивнул. Это похоже на Всеволода. Князь никогда не принимал поражений. Он скорее уничтожит то, что не смог получить, чем признает свою слабость.

«Вольный город утонет в крови», — писал Иларион. — «Торговля встанет на годы. Купцы разбегутся. Всё, что мы строили — лечебница, школа, приют — сгорит вместе с людьми. А главное — сгорит человек, который мог бы за двадцать лет превратить Север в сад. Человек, который знает рецепты лекарств».

Патриарх отложил письмо и потёр виски.

Он понимал, к чему ведёт Иларион. Старый волк не стал бы писать всё это просто так. Он готовил почву для просьбы.

«Владыка», — писал Иларион. Буквы здесь были крупнее и чётче, будто старик вдавливал перо в пергамент. — «Я прошу тебя приехать в Вольный город и стать Главным Судьёй турнира».

Патриарх откинулся на спинку кресла.

«Если ты будешь судить — Всеволод не посмеет применить силу после поражения. Поднять руку на решение Патриарха — это бунт против Церкви и против Бога. Даже он не настолько безумен».

Феофан смотрел на эти строки и чувствовал, как в груди разгорается азарт. Давно он не чувствовал ничего подобного.

«Ты нужен мне как щит», — заканчивал Иларион. — «Приезжай, Владыка. Посмотри на этого парня своими глазами. И если я прав — помоги мне его сохранить. Север в нём нуждается. Церковь в нём нуждается. Держава в нём нуждается».

Подпись. Печать.

Феофан положил письмо на стол и долго смотрел на него, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

Иларион просил его проехать дальний путь чтобы судить кухарский турнир. Звучало безумно.

Но за этим безумием стояла железная логика.

Феофан встал и подошёл к окну.

Ночь полностью вступила в свои права. Княжеград спал, только редкие огоньки мерцали в окнах домов. Где-то вдалеке лаяли собаки.

Патриарх смотрел на тёмный город и думал.

На столе за его спиной лежали две стопки. Слева — финансовые книги с бесконечными столбцами убытков. Справа — письмо Илариона.

Слева — Всеволод. Войны, походы, пепелища. Пустая казна, голодные крестьяне, разорённые деревни. Князь, который сжигает державу ради своей славы и не собирается останавливаться.

Справа — какой-то повар из Слободки. Человек, который строит вместо того, чтобы разрушать. Заставляет купцов платить за общее благо и при этом умудряется оставаться в выигрыше.

Выбор очевиден.

Феофан развернулся и подошёл к столу. Взял письмо Илариона, перечитал последние строки ещё раз. «Север в нём нуждается. Церковь в нём нуждается. Держава в нём нуждается».

Старый волк не ошибался. За пятьдесят лет службы он ни разу не подвёл Церковь. Если Иларион говорит, что этот парень стоит того — значит, так и есть.

Патриарх взял посох, стоявший у кресла, и трижды ударил им в пол.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Нектарий. Келейник явно не спал — ждал распоряжений.

— Владыка?

— Готовьте большой возок, — сказал Феофан. — Тот, что с печкой внутри. Дорога дальняя, а я слишком стар, чтобы мёрзнуть.

Нектарий кивнул, но в глазах его мелькнуло удивление.

— Отмените все мои службы в Княжеграде на ближайший месяц, — продолжал Патриарх. — Пусть викарий замещает. Соберите охрану — двадцать храмовников, лучших из лучших. И пошлите гонца вперёд, чтобы готовили ночлеги по дороге.

— Куда мы едем, Владыка? — спросил Нектарий.

Феофан посмотрел на него и усмехнулся. Усмешка вышла холодной и острой.

— В Вольный город.

— В Вольный город? — келейник не смог скрыть изумления. — Это же даль несусветная! Зачем?

Патриарх взял письмо Илариона и аккуратно свернул его обратно в трубку.

— Едем спасать Север от безумия Всеволода, — сказал он. — И судить кухарский турнир.

Нектарий открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. За пятнадцать лет службы он научился не задавать лишних вопросов.

— Когда выезжаем, Владыка?

— Завтра на рассвете.

Келейник поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Феофан остался один.

Он подошёл к окну и снова посмотрел на спящий город. Через несколько дней он будет далеко отсюда. На Севере, в Вольном городе, где какой-то рыжий повар умудрился вызвать на поединок Великого Князя.

Безумие.

Но иногда безумие — это именно то, что нужно державе.

Патриарх улыбнулся и отвернулся от окна.

Пора собираться в дорогу.