Утро выдалось тёплым.

Я шёл по Слободке и не узнавал родной район. Везде кипела стройка. Артели плотников рубили каркасы для торговых рядов, возчики тащили брёвна и доски, мастеровые орали друг на друга, споря о чертежах. На улицах уже поднимались павильоны будущей ярмарки, которая после турнира станет постоянным торговым сердцем города.

Я свернул за угол трактира и вышел на задний двор.

Здесь меня ждали.

Трое слободских мастеров — кузнец Прохор, плотник Ермил и печник Савелий — стояли вокруг своего творения с гордыми лицами. Рядом с ними топтался Тимка, и глаза его горели так, будто он увидел живого дракона.

А посмотреть было на что.

Посреди двора стояла телега на крепких осях. Борта были обиты железными полосами, колёса — толстые, способные выдержать любую тяжесть. А на телеге громоздилась настоящая печь для пиццы.

Я обошёл её кругом, разглядывая работу. Широкий купол, который будет держать жар. Железная заслонка на устье. Дымоход, выведенный назад, чтобы дым не летел в лицо повару. Мастера сделали всё так, как я просил — и даже лучше.

— Ну как, Александр Владимирович? — Прохор вытер руки о фартук. — Годится?

— Годится, — я провёл ладонью по тёплому кирпичу. Они уже протопили печь для проверки. — Отличная работа.

Тимка не выдержал и влез вперёд.

— Саш, это же… это же зверь! — он обошёл телегу, гладя борта. — Она же жарит как настоящая! Я пробовал, тесто схватывается за минуту, корочка хрустит, сыр пузырится! Такого ни у кого нет!

— В том и смысл, — я кивнул. — Это наш козырь на турнире.

Тимка замер.

— На турнире? — похоже что он так и не верил, что я специально для него закажу печь, хотя мы об этом говорили при планировании поединков.

— Ты отвечаешь за Дары Поля, — напомнил я. — Ты выйдешь на арену с этой печью.

Глаза Тимки стали круглыми.

— Я? С ней? Я уж думал, что ты забыл…

— Ты с ней, — я положил руку ему на плечо и сжал. — Ну как я мог забыть сделать оружие для члена своей семьи и одного из лучших своих поваров?

Тимка спрятал глаза и шмыгнул.

— Представь. Ты выкатываешь эту красавицу, разжигаешь огонь, и через десять минут у тебя готовая пицца с пылу с жару. Никто на Севере такого не видел. Они охренеют.

Тимка сглотнул. Потом медленно кивнул.

— Понял, Саш. Я их всех порву.

— Знаю, что порвёшь, — я похлопал его по спине. — А пока — продолжай готовить и набираться опыта. Скоро я научу тебя новым техникам и ты им всем покажешь.

Я повернулся к мастерам.

— Накройте и спрячьте в сарай. До дня турнира никто не должен знать, что у нас есть. Это секрет.

Прохор кивнул.

— Сделаем, Александр Владимирович. Мышь не проскочит.

Я ещё раз посмотрел на мой сюрприз для Князя и его столичных поваров.

Они думают, что знают, с чем имеют дело. Ошибаются.

* * *

Управа Михаила Игнатьевича располагалась в двух кварталах от трактира.

Я шёл по улице и думал о человеке, который ждал меня там. Еремей Захарович Белозёров. Посадник Вольного города. Человек, который пытался меня уничтожить.

А теперь он просит о встрече. Ждёт меня в чужом кабинете, потому что в свой собственный пригласить не посмел.

Я поднялся на второй этаж и вошёл.

В кабинете было двое. Михаил Игнатьевич сидел за столом, а напротив него, на жёстком стуле у стены, сидел Белозёров.

Посадник поднялся мне навстречу.

— Александр Владимирович, — он слегка поклонился. — Благодарю, что пришли.

Я не ответил на поклон. Прошёл к свободному стулу и сел.

Белозёров остался стоять. Он выглядел скверно — постарел, осунулся, под глазами мешки, но держался прямо, и взгляд его был ясным.

— Я понимаю, что между нами… — он подбирал слова, — … много всего случилось. Я пришёл не оправдываться. Я пришёл говорить о будущем.

— О каком будущем?

— О нашем общем, — Белозёров сел обратно на стул. — Совет решил от меня избавится, я знаю. Князь использует меня, нарушает Договор ряда. Я оказался в положении, когда мне нужны союзники. И я подумал…

— Что я стану твоим союзником?

— Что мы можем договориться, — он смотрел мне в глаза. — Как взрослые люди. Деловые люди. У тебя есть сила, у меня есть должность и связи. Вместе мы можем…

— Стоп, — я поднял руку.

Белозёров замолчал.

— Прежде чем мы будем говорить о будущем, — сказал я, — давай вспомним прошлое, чтобы ты понимал, почему я буду с тобой разговаривать так, как буду.

Он напрягся, но кивнул.

— Ты конфисковал мою тележку и жаровню накануне ярмарки. Оставил меня и детей без гроша.

Белозёров молчал.

— Ты платил чиновнику Скворцову, чтобы он выгнал меня с площади. Ты лично подходил ко мне и угрожал, что мои дети будут есть гниль.

Он смотрел в точку над моим плечом.

— Ты приказал демпинговать цены, чтобы разорить Кирилла. Твои люди приходили к его поварам домой, угрожали их семьям. Ты выкупил его долги и накрутил пени через карманного судью.

Я заметил как он дёрнулся.

— Ты продавил указ о сносе Слободки. Хотел выкинуть сотни людей на улицу посреди зимы, чтобы добраться до меня.

Михаил Игнатьевич у окна молча покачал головой.

— Ты нанял людей, которые облили мой трактир смолой и подожгли, а купленная стража смотрела на пожар и не шевелилась.

Белозёров сглотнул.

— Ты нанял убийцу через Крысолова. Девка по имени Марго пыталась зарезать меня стилетом, а когда её арестовали, ты приказал отравить её в камере, чтобы она не заговорила.

Он побледнел.

— Ты сместил Михаила Игнатьевича и захватил кресло посадника. Если бы не он, то я бы уже гнил в яме.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты обставил Слободку мытными заставами. Скупал мясо и муку, чтобы мы голодали. Приказал серым плащам ловить моих курьеров, а это были дети, Еремей. Дети.

Белозёров молчал.

— И в конце ты договорился с Князем.

Белозёров медленно поднял на меня глаза.

— Я не буду отрицать, — сказал он ровно. — Всё это было.

— Хорошо, что не отрицаешь.

— И что теперь? — он чуть подался вперёд. — Ты перечислил мои грехи. Я их признаю. Дальше что? Ты хочешь мести? Хочешь моей головы? Назови цену, Веверин.

Я усмехнулся.

— Цена будет. Но не такая, какую ты ждёшь. Мне не нужно твоё кресло, — сказал я. — Сиди в нём дальше. Мне не нужно твоё золото. Мне нужен здоровый и чистый город, Еремей. И ты его построишь.

Белозёров чуть нахмурился.

— Что значит — построю?

— Первое, — я загнул палец. — Городская лечебница. Для бедноты и ремесленников. Нормальное здание с лекарями, койками, припасами.

— Лечебница, — повторил Белозёров медленно. — Это серьёзные деньги.

— Именно так. Второе — приют для сирот. Чтобы пацаны вроде моих слободских больше не спали на улице и не побирались.

— И кто за это заплатит? — Белозеров нахмурился ещё сильнее. — Это же не только построить, но и выделять деньги, обеспечивать.

— Ты заплатишь. Из своих сундуков, а не из городской казны, понял?

Белозёров откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Допустим, я найду деньги. Допустим, построю твои богадельни. Это всё?

— Нет.

Я помолчал, глядя ему в глаза.

— Ты искупишь всё, что натворил. Лично придёшь в Слободку и извинишься перед людьми. Перед семьями, которые ты хотел выкинуть на мороз. Поклонишься им в пояс и попросишь прощения.

Белозёров замер.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Веверин, — он подался вперёд, — ты понимаешь, что ты просишь? Посадник, который кланяется черни — политический труп. Меня перестанут бояться. Через месяц меня сожрут.

— Твои проблемы.

— Это не проблемы, это самоубийство! — Белозёров повысил голос. — Деньги — ладно. Лечебницу построю, приют построю. Но унижаться перед слободскими? Ты хочешь меня уничтожить, Веверин. Просто признай это.

— Я хочу справедливости.

— Ты хочешь мести, — он ударил кулаком по подлокотнику. — Называй вещи своими именами. Ты ненавидишь меня и хочешь растоптать.

Я пожал плечами.

— И что?

Белозёров осёкся.

— Да, я хочу тебя растоптать, — сказал я спокойно. — После всего, что ты сделал — поджог, убийца, отравление, голодные дети — ты думал, я буду тебя жалеть? Ты думал, мы разойдёмся по-хорошему?

Он молчал.

— У тебя два пути, Еремей. Первый — ты принимаешь мои условия. Строишь лечебницу и приют, кланяешься слободским, и дальше работаешь на меня. Делаешь то, что я скажу. Город становится лучше, ты остаёшься при должности.

— А второй?

— Второй — ты отказываешься. Остаёшься с Князем. Через две недели я побеждаю на турнире, Всеволод уползает в столицу с позором, а ты теряешь последнюю крышу. Гильдия тебя уже кинула. Иларион тебя ненавидит. Совет Господ договорился со мной напрямую. Без Князя ты один против всех.

Я развёл руками.

— Выбирай.

Белозёров долго смотрел на меня. Потом медленно поднялся.

— Мне нужно время подумать.

— Думай, — я откинулся на спинку стула. — Мне плевать. Хочешь — оставайся с Князем. Мне так даже проще.

Он застыл.

— Проще? Что ты имеешь ввиду?

— Конечно проще. Если ты со мной — мне придётся с тобой возиться. Следить, чтобы ты не напортачил. Терпеть твою рожу. А если ты против меня — я просто раздавлю тебя вместе с Всеволодом и мы поставим на твоё место кого-нибудь посговорчивее.

Михаил Игнатьевич у окна хмыкнул.

Белозёров стоял посреди кабинета и смотрел на меня. В его глазах была бессильная злость человека, который привык побеждать, а теперь оказался в капкане.

— Три дня, — сказал он.

— Да хоть десять, — я фыркнул. — Мне ты не нужен, Еремей, и ждать, что ты там выбрал не стану.

Белозёров стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. Потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Несколько секунд мы с Михаилом Игнатьевичем молчали. Потом старик негромко кашлянул.

— Можете выходить, господа.

Дверь в соседнюю комнату скрипнула. Из темноты вышли двое — Илья Петрович Вершинин и Дмитрий Фомич Голицын.

— Убийцу, значит, — сказал Вершинин негромко. — Он нанял убийцу, а потом пытался её отравить в камере.

— Вы слышали всё? — спросил я.

— Каждое слово.

Голицын молчал. Его мёртвые глаза смотрели на закрытую дверь, за которой только что скрылся Белозёров.

— Поджог, покушение, отравление свидетеля, — Вершинин загибал пальцы. — Этого хватит, чтобы снять его с должности и отдать под суд.

Я кивнул.

— Теперь у вас есть свидетельство.

Голицын кашлянул.

— И что ты хочешь взамен, Веверин? Никогда не поверю, что ты пригласил нас и сдал Белозерова просто так. Выкладывай, не томи.

Я посмотрел на него.

— Хочу чтобы вы построили в городе большую школу и приют для сирот. Выделили деньги на обеспечение. Нормальные здания, учителя, еда, крыша над головой.

Вершинин переглянулся с Голицыным.

— Школа, — повторил он и вдруг усмехнулся. — И приют. И ничего для себя?

— У меня всё есть, а дети должны учиться читать и писать. Сироты не должны спать в канавах. Это мои условия.

Голицын смотрел на меня своими мёртвыми глазами. Потом медленно кивнул.

— Справедливо.

Вершинин вздохнул и протянул мне руку, которую я пожал.

— Будет тебе школа, Веверин. И приют будет. Совет Господ найдёт деньги.

— Хорошо, — я направился к двери. — Тогда мы договорились.

— Странный ты человек, Веверин, — рассмеялся Вершинин. — Но не зря я к тебе пришел. Ой не зря. Увидимся.

* * *

Я шёл обратно в трактир и думал о том, как странно всё повернулось.

Совет Господ на моей стороне. Гильдии открыли рынок. Иларион прикрывает с тыла. Все это очень интересно.

Я остановился у входа в трактир и посмотрел на резную морду дракона над дверью. Золото и медь блестели в утреннем солнце.

И вдруг меня осенило.

Давненько мы не устраивали званых ужинов в «Веверине».

Последний раз был… когда? Ещё до всей этой заварухи с Князем. С тех пор мы работали на износ — готовились к турниру, отбивались от Белозёрова, строили ярмарку.

Но сейчас всё изменилось и мой статус изменился.

Пора это закрепить и показать всем, кто теперь хозяин положения. Продемонстрировать силу.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Варя стояла за стойкой и протирала кружки. Увидела меня и улыбнулась.

— Ну как прошло?

— Хорошо, — я подошёл и сел на табурет напротив неё. — Даже лучше, чем думал.

— Белозёров проболтался?

— Белозеров скоро за все ответит. Вершинин поспособствует.

Варя кивнула и вернулась к кружкам.

— Варь, — сказал я. — У меня идея.

Она подняла голову.

— Какая?

— Хочу снова закрытый ужин собрать. Пора показать, что мы стоим и мы в центре событий.

Варя отложила тряпку.

— Когда?

— Через неделю. До турнира ещё две недели, времени хватит. Надо собрать всех, кто на нашей стороне. Показать им, что мы сила.

Варя медленно кивнула.

— Списки нужны.

— Именно, — я улыбнулся. — Садись. Будем думать, кого звать.

Варя принесла чернила, перо и стопку плотной бумаги. Села напротив меня, приготовилась писать.

— Диктуй.

— Вершинин, — начал я. — Илья Петрович. Это первый.

Варя аккуратно вывела имя на бумаге.

— Дальше?

— Голицын. Дмитрий Фомич. Галочкин, Бехтерев — весь Совет Господ.

Перо скрипело по бумаге.

— Иларион, само собой. Святозар. Михаил Игнатьевич.

Варя кивала, записывая.

— Кирилл, — добавил я. — Он заслужил. После всего, что мы вместе прошли.

— Купцы? — спросила Варя.

— Зотова и наши купцы, само собой. А те, кто под Белозеровым ходил — идут лесом. Я думаю, они знали про убийцу. Думаю, как только Белозерова возьмут — полетят головы.

Список рос. Варя исписала уже половину листа.

— Кстати, — я вспомнил. — Я выдал Даниле Петровичу Елизарову пару дощечек-пропусков.

Варя подняла голову.

— Решил позвать кого-то из столицы? Хороший ход.

— Это точно. Сказал ему — позови кого-нибудь из столичных гурманов. Пусть посмотрят, как мы работаем.

Варя хмыкнула.

— Хитро. Слухи по столице разнесутся быстрее ветра.

— На это и рассчитываю.

Она вернулась к списку. Вывела ещё несколько имён, потом остановилась. Перо зависло над бумагой.

— Саш…

— Что?

— А князю отправлять?

Я посмотрел на неё.

— В смысле?

— Ну… — Варя замялась. — Всеволод же. Если мы его проигнорируем, он взбесится. Решит, что мы его оскорбляем. Может какую-нибудь гадость устроить до турнира.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Великий Князь Всеволод, который приехал сюда, чтобы раздавить меня.

Звать его на ужин?

Вот уж дудки.

Я усмехнулся.

— Отправляй приглашение в княжескую резиденцию.

Варя начала записывать.

— На чьё имя?

— Напиши на конверте: «Его Светлости ревизору Оболенскому».

Варя замерла и вытаращила на меня глаза.

— Оболенскому? А Князя?

— А Князя мы не звали.

Она снова посмотрела на меня. Потом несмело улыбнулась.

— Ты понимаешь, что это пощёчина?

— Понимаю.

— Он озвереет.

— Пусть звереет.

Я встал и подошёл к окну. На улице мальчишки-курьеры разбирали заказы, смеялись, толкались локтями. Обычный день в Слободке.

— Оболенский — солдат, — сказал я не оборачиваясь. — Он уважает силу и знает, что турнир будет настоящей битвой.

— А Князь?

— А Князь — напыщенный индюк, который думает, что ему все должны кланяться. Пусть посидит дома и подумает, почему его ревизора позвали, а его — нет.

Варя покачала головой.

— Ты играешь с огнём, Саш.

— Я всегда играю с огнём, — я обернулся и улыбнулся ей. — Это моя работа.

Она вздохнула и склонилась над листом. Перо заскрипело, выводя имя Оболенского.

Через неделю в этом зале соберутся самые влиятельные люди Вольного города. Они будут есть мою еду, сидеть за моими столами и каждый из них поймёт — времена изменились.

Новый хозяин пришёл.